Семь лет, четыре года лжи

От лица Леры:

Евгений долго молчал на другом конце провода. Я практически слышала, как шевелятся шестеренки в его гениальном мозгу, обрабатывая чистое отчаяние в моем голосе.

— Лера, это не спа-процедура, — сказал он наконец, его тон сменился с сонного на резко-тревожный. — Это радикальная, необратимая процедура. Она предназначена для солдат с тяжелейшим ПТСР, для жертв катастроф. Что, ради всего святого, случилось?

Я не могла ему сказать. Я не могла подобрать слова. Произнести это вслух — значило сделать это еще более реальным, а я уже тонула в этой реальности.

— Твой муж… с Артемом все в порядке? — спросил он, его голос смягчился от беспокойства. Он знал нашу историю. Он знал, что Артем был моей скалой, моей главной опорой, человеком, который буквально вытащил меня из-под обломков машины много лет назад.

— С ним все прекрасно, — сказала я, слова на вкус были как пепел. — Просто прекрасно.

— Тогда в чем дело? Лера, ты один из самых стойких людей, которых я знаю. Ты построила жизнь, империю, из ничего. Что бы это ни было, ты сможешь это пережить.

— Нет, — прошептала я, глядя на свое отражение в темном окне — на незнакомку с пустыми глазами. — Не это. Некоторые вещи не переживают. Их просто… вырезают.

Он вздохнул, тяжело и устало. — Протокол еще даже не утвержден. Мы понятия не имеем, какими могут быть долгосрочные побочные эффекты. Стереть конкретное травмирующее событие — это одно, но то, на что ты намекаешь… стереть человека, целый отрезок твоей жизни… это может вызвать каскадную потерю памяти. Это может изменить то, кто ты есть.

— Хорошо, — сказала я ровным голосом. — В этом-то и суть. Я больше не хочу быть этим человеком.

— А… нужны ли подопытные для того особого компонента, о котором вы упоминали? Того, что может обеспечить чистый лист? — спросила я, вспомнив деталь из нашего разговора за ужином. Он упоминал компонент, сыворотку, еще на теоретической стадии, которая могла не только стирать, но и помогать строить новую, хоть и пустую, основу личности.

Его голос стал серьезным, почти суровым. — Лера, о чем ты просишь?

— Я вызываюсь добровольцем, — заявила я, моя решимость крепла с каждой секундой. Приглушенные звуки из коридора прекратились, и на смену им пришла новая, более ужасающая тишина. Скоро он проскользнет обратно в нашу постель, его тело будет пахнуть другой женщиной, и он сделает вид, что ничего не произошло.

— Это не то решение, которое принимают в два часа ночи, — настаивал он.

— Это единственное решение, — возразила я. — Евгений, пожалуйста. Вы единственный, кто может мне помочь. Мне нужно исчезнуть. Мне нужно забыть.

Снова долгая пауза. Я затаила дыхание, все мое будущее зависело от его ответа. Он знал мою историю, мой глубоко укоренившийся страх быть покинутой, яростную преданность, которую я вкладывала в семью, которую я создала для себя. Он знал, что для того, чтобы я захотела взорвать эту семью, предательство должно было быть абсолютным.

— Встретимся в лаборатории завтра днем, — сказал он наконец, его голос был полон тяжелой покорности. — Поговорим. И Лера… не делай ничего опрометчивого до тех пор.

Но было уже слишком поздно. Самое опрометчивое уже сделали со мной.

Я повесила трубку и скользнула обратно под одеяло, повернувшись спиной к двери. Я лежала совершенно неподвижно, мое тело было напряжено, глаза широко открыты в темноте. Я тренировала дыхание, замедляя его, имитируя ритм сна.

Через несколько минут дверь спальни скрипнула.

Я не вздрогнула.

Я почувствовала, как прогнулся матрас, когда его вес опустился рядом. Я почувствовала тепло его тела, когда он подвинулся ближе, знакомый запах его одеколона теперь был испорчен чем-то еще — слабым, приторным парфюмом, которым всегда пользовалась Кира.

Его рука обвила мою талию, прижимая меня к своей груди. Его губы, те самые губы, что всего несколько мгновений назад были на ней, прижались к моей шее сзади. Волна тошноты подкатила к горлу, такая сильная, что мне пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не задохнуться.

Я вздрогнула и оттолкнула его руку, чисто инстинктивная реакция отвращения.

— Лера? — пробормотал он, его голос был густым от притворной сонливости. — Малыш, ты не спишь?

— Спи, Артем, — сказала я, мой голос был приглушен подушкой. — У тебя ранняя встреча.

Он, казалось, не заметил льда в моем тоне. Он просто усмехнулся, тихий, довольный звук, от которого у меня поползли мурашки по коже. Он снова обнял меня, на этот раз крепче, его рука собственнически легла на мой живот.

— Просто сон приснился, — пробормотал он мне в волосы. — Приснилось, что ты меня бросила. До смерти напугался.

Горькая ирония этого была физической болью. Он напугался.

— Я здесь, — сказала я, позволяя ему верить в свою ложь. Но мысленно я уже была далеко. Я выбирала новое имя. Анна. Анна Белова. Простое, скромное имя. Имя без истории, без призраков. Я представляла себе новый паспорт, новое удостоверение. Я планировала свой побег, обналичивала свои активы, прокладывала курс к новой жизни, где имя Артем Вишневский ничего не значило.

Вскоре комнату наполнил звук его тихого храпа. Он, конечно, устал. У него была насыщенная ночь.

Я дождалась, пока солнце не начало пробиваться сквозь жалюзи, прежде чем пошевелиться. Он ушел на утреннюю пробежку, а я пошла прямо в ванную, чистила зубы, пока десны не стали кровоточить, пытаясь соскрести призрачный вкус его предательства изо рта.

Когда я спустилась вниз, сцена на кухне была настолько гротескно-домашней, что казалась чем-то из кошмара. Кира сидела за нашей барной стойкой, попивая апельсиновый сок, ее голые ноги были поджаты под себя на стуле. На ней была одна из огромных футболок Артема, воротник свисал с одного плеча. Она подняла глаза, когда я вошла, ее лицо было идеальной маской невинной сладости.

— Доброе утро, Лера! — прощебетала она. — Ты сегодня рано.

Артем стоял у плиты, переворачивая блины. Он обернулся, на его лице была широкая, красивая улыбка, улыбка, которая когда-то заставляла мое сердце взлетать, а теперь просто вызывала рвоту.

— Доброе утро, малыш, — сказал он, его голос был полон тепла. — Я оставил тебе немного теста. — Он указал лопаткой на тарелку, которую поставил на мое обычное место.

— Тебе так повезло, Лера, — вздохнула Кира, подперев подбородок рукой. — Артем — самый заботливый муж на свете. Он тебя балует до невозможности.

Я встретилась с ней взглядом поверх края своей кофейной чашки. В глубине ее глаз сверкал вызов.

— Это так, — сказала я, мой голос был опасно спокоен. — Он дает каждому именно то, что он заслуживает.

Артем, ничего не подозревая, усмехнулся. — Я просто забочусь о тех, кто мне дорог. Моя жена, очевидно, на первом месте. Но я присматриваю и за протеже моей жены.

То, как небрежно он разделил нас, свою жену и свою любовницу, сидящих за одним столом, было поразительно в своей наглости.

Я поставила чашку с тихим щелчком. — Артем, — спросила я, мой голос был очень четким. — Ты меня любишь?

Он выглядел удивленным прямотой вопроса. Кира замерла, ее вилка застыла на полпути ко рту.

— Конечно, я тебя люблю, — сказал он, нахмурив брови в замешательстве. — Ты единственная женщина, которую я когда-либо любил. Ты это знаешь.

Его слова были заезженной пластинкой, гладкой и отрепетированной. Но прошлой ночью я слышала версию без сценария.

— Мне просто интересно, — сказала я, помешивая свой нетронутый кофе. — Как ты думаешь, может ли мужчина любить двух женщин одновременно?

Он фыркнул, уверенно и пренебрежительно. — Нет. Конечно, нет. Любовь — это не то, что можно разделить. Когда ты по-настояшему любишь кого-то, места для кого-то другого не остается. Это всепоглощающее чувство.

Я смотрела ему в глаза, мое собственное выражение лица было непроницаемым. — Я согласна.

— Почему ты задаешь эти странные вопросы, Лер? — спросил он с ноткой раздражения в голосе.

— Без причины, — сказала я, медленно отпивая кофе. — Просто гипотетически. Если бы ты когда-нибудь влюбился в кого-то другого, ты бы мне сказал, верно? Ты бы не стал просто… держать меня рядом?

Он обошел стойку и положил руки мне на плечи, наклонившись, чтобы поцеловать меня в лоб. Мне пришлось бороться с желанием отпрянуть.

— Этого никогда не случится, — сказал он, его голос был низким, искренним обещанием. — Но если бы это произошло, я бы никогда не держал тебя против твоей воли.

— Рада это слышать, — сказала я, мой голос был мертвенно-спокойным. — Потому что если бы этот день когда-нибудь настал, я бы не стала бороться. Я бы просто ушла. И я бы позаботилась о том, чтобы забыть о тебе все.