Моё холодное сердце: Отвергая босса мафии

Мой муж, самый опасный советник Братвы, встал и застегнул пиджак.

Он только что убедил присяжных в невиновности Софии Морозовой.

Но мы оба знали правду: София отравила мою мать из-за пролитого мартини на её платье от Yudashkin.

Вместо того чтобы утешить меня, Дамир посмотрел на меня холодными, мёртвыми глазами.

— Если устроишь сцену, — прошептал он, вцепившись в мою руку до синяков, — я запрячу тебя в такую глубокую психушку, что даже Бог тебя не найдёт.

Чтобы защитить союз кланов, он пожертвовал своей женой.

Когда я попыталась дать отпор, он подсыпал мне наркотики на приёме.

Он позволил частному детективу сфотографировать меня, нагую и без сознания, просто чтобы иметь рычаг давления и заставить меня молчать.

Он водил Софию по нашему пентхаусу, позволяя ей носить шаль моей покойной матери, пока меня изгнали в комнаты для прислуги.

Он думал, что сломал меня.

Он думал, что я всего лишь дочь медсестры, с которой он легко справится.

Но он совершил роковую ошибку.

Он не прочитал «документы о недееспособности», которые я подсунула ему на подпись.

Это были документы о разводе, передающие все его активы мне.

И в ночь вечеринки на яхте, пока он поднимал тост за свою победу с убийцей моей матери, я оставила своё обручальное кольцо на палубе.

Я прыгнула не для того, чтобы умереть.

Я прыгнула, чтобы возродиться.

И когда я вынырнула, я позаботилась о том, чтобы Дамир Русланов сгорел за каждый свой грех.

Глава 1

От лица Елены Витальевой

В ту секунду, когда старшина присяжных встал, я поняла, что мой брак — это труп, который ещё не начал разлагаться.

Мой муж, Дамир Русланов, самый опасный советник московской Братвы, смотрел не на женщину, которую защищал — женщину, отравившую мою мать из-за пролитого мартини.

Он смотрел на меня.

В его тёмных глазах читалось безмолвное, ужасающее обещание: если я издам хоть звук, когда её отпустят на свободу, он запрячет меня в такую глубокую психушку, что даже Бог меня не найдёт.

— Мы признаём подсудимую, Софию Морозову, невиновной.

Эти слова не причинили боли. Для боли нужна способность чувствовать, а я онемела три дня назад, когда Дамир сказал, что берётся за это дело.

Я смотрела, как София Морозова промокает сухие глаза шёлковым платком. Она была дочерью авторитета, принцессой в царстве, построенном на костях.

Медленно она повернула голову. Её взгляд встретился с моим через проход.

Она не улыбнулась. Ей и не нужно было. Ухмылка жила в её глазах.

Она убила обычную медсестру — мою мать — потому что капля красного вина испортила её белое платье от Yudashkin. И мой муж только что убедил двенадцать человек, что это была самооборона.

Дамир встал, застёгивая пиджак. Он был красив, как красив выкидной нож.

Острый. Холодный. Смертоносный.

Он пожал руку Софии, крепко сжав её ладонь. Он выполнял свою работу. Он защищал союз кланов. Он приносил сердце своей жены в жертву на алтарь Понятий.

Я встала. Мои ноги дрожали не от страха, а от ярости, такой обжигающей, будто я проглотила раскалённый уголь.

Дамир встретил меня в коридоре. Пресса роилась вокруг, но его охрана сдерживала их, как плотина сдерживает наводнение. Он схватил меня за локоть, его пальцы с силой впились в мягкую плоть, оставляя синяки.

— Не устраивай сцен, Елена, — прошептал он. Его голос был низким, бархатной угрозой. — Садись в машину.

— Она убила её, — сказала я мёртвым, ровным голосом. — А ты ей помог.

— Я сделал то, что было необходимо для Братвы, — ответил он, железной хваткой направляя меня к бронированному внедорожнику. — София — дочь авторитета. Твоя мать была... сопутствующим ущербом. Живём дальше.

Сопутствующий ущерб.

Вот чего стоила жизнь моей матери в его мире. Строчка в бухгалтерской книге, которую он только что свёл.

Поездка в наш пентхаус прошла в тишине. Город расплывался за окном, серый и безразличный.

Когда двери лифта наконец открылись в нашем холле, я вырвалась из его хватки.

— Как ты мог? — закричала я, онемение наконец треснуло под давлением. — Ты обещал защищать меня. Ты обещал защищать мою семью!

Дамир снял пиджак и с педантичной аккуратностью повесил его. Он налил себе выпить, янтарная жидкость закружилась в хрустальном бокале.

Он посмотрел на меня с отстранённым терпением, которое приберегают для истеричного ребёнка.

— Я защитил тебя от последствий, — сказал он спокойно. — Если бы София села в тюрьму, её отец начал бы войну. Ты стала бы мишенью. Я спас тебе жизнь сегодня, Елена.

— Ты продал мою душу!

Я схватила вазу с консольного столика — подарок его матери — и швырнула её. Она разлетелась о стену, осколки фарфора посыпались, как шрапнель.

Дамир даже не вздрогнул. Он поставил бокал. Он подошёл ко мне хищной походкой. Он навис надо мной, запах дорогого парфюма и предательства заполнил мои ноздри.

— Ты нестабильна, — сказал он. — Горе сделало тебя иррациональной.

— Я не иррациональна. Я проснулась.

— Если ты продолжишь в том же духе, — сказал он, наклонившись так, что его губы коснулись моего уха, — я попрошу доктора Аронова признать тебя невменяемой. Я опубликую медицинские записи твоей матери — те, что я подделал, чтобы показать историю наследственного психоза.

Его дыхание было тёплым на моей коже, контрастируя со льдом в его голосе.

— Ты отправишься в психушку, Елена. И останешься там, пока не научишься быть молчаливой женой.

Я уставилась на него. Мужчина, которого я любила, мужчина, которого я считала не таким, как эти тупые солдаты, оказался монстром в сшитом на заказ костюме.

Он не защищал меня. Он управлял мной.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я.

— Ненавидь сколько хочешь, — сказал Дамир, поправляя галстук в зеркале. — Только делай это тихо.

Он вошёл в свой кабинет и закрыл дверь. Щёлкнул замок.

Звук был похож на выстрел.

Я стояла в коридоре, глядя на разбитую вазу. И тогда я поняла, что Дамир Русланов совершил роковую ошибку.

Он думал, что сломал меня. Он не знал, что только что вручил мне оружие, необходимое для его уничтожения.

Я не собиралась в психушку.

Я собиралась на войну.