Моя сказка разбита — Его жестокое предательство

От лица Ксении Роговой:

— Просто прекрати, Ксения, — приказал Юлиан, его голос был пронизан усталым нетерпением короля, имеющего дело с истеричной крестьянкой. — Это был несчастный случай. Елена чувствует себя ужасно. — Он гладил её по волосам, пока она прятала лицо в его груди, её плечи дрожали от того, что я знала, было фальшивыми рыданиями. — Я куплю тебе гроб получше. Самый лучший, какой только можно купить за деньги. А теперь прекрати устраивать сцену.

Гроб получше. Он думал, что деньги могут это исправить. Он думал, что может купить моё молчание, купить моё прощение, замазать зияющую, кричащую рану от смерти моего брата своими пропитанными кровью рублями.

Ярость внутри меня, которая была тлеющим огнём, взорвалась сверхновой. Она сожгла мои слёзы, моё горе, мой шок, оставив только холодную, твёрдую уверенность.

Одним плавным движением я развернулась. Моя рука взлетела вверх, и звук удара по щеке Елены эхом разнёсся в ошеломлённой тишине часовни. Её голова дёрнулась в сторону, на бледной коже расцвёл красный отпечаток ладони. Её фальшивые рыдания превратились в настоящий вопль боли и удивления.

Все замерли. Скорбящие, телохранители, даже Юлиан. Они смотрели на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Скорбящая, сломленная сестра исчезла. На её месте стояла Фурия.

— Ты, — прошипела я ядовитым шёпотом, указывая на Елену дрожащим пальцем. — Ты будешь гореть в аду за это.

Шок Юлиана сменился громовой яростью. Его лицо побагровело.

— Схватите её, — взревел он своим телохранителям. — Сейчас же!

Двое крупных мужчин двинулись ко мне, их лица выражали нерешительность. Они работали на Юлиана много лет. Они знали меня как его жену, женщину, которую он лелеял.

— Чего вы ждёте? — взревел Юлиан, его голос дрожал от ярости. — Делайте! — Он указал на меня. — Заставьте её извиниться перед Еленой. На коленях.

Я рассмеялась, резким, грубым звуком.

— Извиниться? Я лучше умру.

Распорядитель похорон, маленький лысеющий мужчина, подбежал вперёд.

— Мистер Галлиев, пожалуйста, это дом Божий. Давайте не будем больше создавать проблем.

Юлиан бросил на него такой смертоносный взгляд, что мужчина физически отшатнулся и растворился в тени. Теперь часовня принадлежала ему. Он здесь был богом.

— Последний шанс, Ксения, — сказал Юлиан опасно мягким голосом. — Извинись.

Когда я просто уставилась на него со всей ненавистью в моей душе, он кивнул своим людям.

— Сломайте ей ноги.

Телохранители обменялись испуганными взглядами.

— Сэр, — начал один из них, — она…

— Она — ничто, — прервал его Юлиан, его голос опустился до арктического холода. — Она — неудобство. Делайте, что я говорю, или можете присоединиться к её брату.

Этого было достаточно. Страх, сырой и первобытный, стёр любую оставшуюся у них лояльность ко мне. Они схватили меня за руки, их хватка была беспощадной. Я сопротивлялась, но это было бесполезно. Они были горами мышц, а я — всего лишь женщиной, разбитой горем.

Они заставили меня встать на колени на холодный мраморный пол. Я посмотрела на Юлиана, на лицо, которое когда-то любила больше жизни, и не увидела ничего, кроме пустоты. Ни любви, ни памяти, лишь леденящая, жестокая пустота.

Один из охранников поднял тяжёлую деревянную скамейку для коленопреклонения с переднего ряда. Он на долю секунды замешкался, его глаза умоляли меня просто сказать слово, извиниться. Я встретила его взгляд и медленно покачала головой.

Никогда.

Юлиан снова резко кивнул.

Скамейка опустилась.

Звук ломающейся кости был тошнотворно громким в тихой часовне. Агония, не похожая ни на что, что я когда-либо знала, пронзила мою ногу, ослепляющая и раскалённая. Я закричала, долгим, рваным криком чистой животной боли.

Они не остановились. Они опустили её на мою другую ногу. Ещё один треск, ещё один взрыв боли, который грозил поглотить меня целиком.

Я рухнула на пол, моё тело было бесполезной, сломанной грудой. Мир плыл, чёрные точки плясали перед глазами. Сквозь туман боли я увидела, как Юлиан отвернулся от меня. Он нежно повёл Елену, которая теперь смотрела на меня с торжествующей, злобной усмешкой, из часовни.

— Уберите это, — было последнее, что я услышала, прежде чем тьма окончательно поглотила меня.

Пока я погружалась в бессознательное состояние, всплыло воспоминание. Много лет назад на одном из приёмов ко мне пристал какой-то скользкий деловой соперник, его рука скользнула слишком низко по моей спине. Юлиан увидел это с другого конца зала. Он не повысил голос. Он не устроил сцену. Он просто подошёл, взял руку мужчины и начал выгибать его пальцы один за другим, пока тот не упал на колени, скуля от боли. Юлиан наклонился и прошептал: «Если ты ещё раз хотя бы дыхнёшь в сторону моей жены, я лично тебя уничтожу».

Он был моим защитником. Моим яростным, ревнивым, любящим защитником. Он был готов сломать руку другому мужчине за неуважительное прикосновение.

Теперь он приказал сломать мне ноги в часовне, над телом моего мёртвого брата.

Грань между любовью и ненавистью, поняла я, когда тьма поглотила меня, была вовсе не гранью. Это был обрыв. И Юлиан только что сбросил меня с него. Моя любовь к нему, сама моя душа, разбилась о скалы внизу.