Презрение сводной сестры, ложь возлюбленного

Егор крепко держал Аню за руку, ведя её из консерватории. Его слова были непрерывным потоком притворного возмущения и защитных заверений. «Мы докопаемся до сути, Аня. Я обещаю. Никто не уйдёт от ответственности за то, что причинил тебе боль».

Его забота казалась удушающим одеялом. Каждое слово было тщательно продуманной ложью, и теперь она это знала.

Он отвёз её в свой пентхаус, место, которое когда-то казалось убежищем, а теперь — позолоченной клеткой. Он суетился вокруг неё, предлагая воду, чай, его прикосновения задерживались на мгновение дольше, чем нужно.

«Тебе нужно отдохнуть», — сказал он мягким голосом. «Я сделаю несколько звонков. Начну расследование».

Аня молча кивнула, её мысли путались. Ей нужно было побыть одной, подумать.

Как только он ушёл в свой кабинет, предположительно делать те самые «звонки», взгляд Ани упал на его планшет, небрежно оставленный на кофейном столике. Импульс, рождённый отчаянной потребностью в правде, какой бы болезненной она ни была, заставил её взять его. Он был не заблокирован.

Её пальцы дрожали, когда она открыла его сообщения. Сердце бешено колотилось.

Вот оно. Длинная, тошнотворная переписка между Егором и Серафимой.

Серафима: Ну что, сделано? Маленькая нищебродка уже плачет?

Егор: Видео прошло на ура. Она раздавлена. Как ты и хотела, моя дорогая.

Серафима: Отлично. Она заслуживает гораздо худшего за то, что сделала со мной. И за то, что вообще существует.

Егор: Терпение, Серафима. Это только начало. Её падение будет грандиозным.

Сообщения тянулись на месяцы назад. Детальные планы. Его презрение к Ане было повторяющейся темой.

Егор: Она забавное развлечение. Такая наивная, что почти жалко.

Егор: Пришлось выслушать ещё одну из её ужасных, проникновенных историй о её покойной матери. На что только не пойдёшь ради тебя, Серафима.

В резком контрасте, его сообщения Серафиме были полны нежности, почти благоговения. Ежедневные звонки, крупные денежные переводы Серафиме на её «восстановительный отдых» за границей, ласковые прозвища. Он называл Серафиму «моя королева», «моя гениальная звезда». Аня была просто «скрипачкой», «проектом».

Сама глубина его двуличия лишила Аню дара речи. Дело было не только в украденном сольном месте. Это была больная игра, которой они оба наслаждались, а она была пешкой.

Щелчок двери его кабинета заставил её уронить планшет обратно на стол, словно он обжёг её.

Егор вышел с выражением натянутого беспокойства на лице. Он подошёл к ней, держа в руках маленькую белую коробочку.

«Аня», — начал он мягким тоном, — «со всем, что случилось... и, ну, мы были вместе прошлой ночью... я подумал, на всякий случай...»

Он открыл коробку. Экстренная контрацепция.

Этот жест, такой холодный, такой клинический после того, что она только что прочитала, после близости, которую они разделили, был как пощёчина. Он подчёркивал её статус в его глазах: временное развлечение, тело, не более.

Во рту появился горький привкус. Она сжала коробку, её костяшки побелели.

«Спасибо, Егор», — сумела выговорить она, её голос был на удивление ровным. «Это... заботливо».

Он наклонился, чтобы поцеловать её, жест ложного утешения. Аня слегка повернула голову, и его губы коснулись её щеки. Небольшое, почти незаметное отстранение, но она почувствовала, как его тело на долю секунды напряглось. Он ничего не сказал, его маска беспокойства была на месте.

«Я обо всём позабочусь, Аня», — сказал он, его рука гладила её волосы. «Ты просто сосредоточься на себе. Я позабочусь, чтобы тот, кто это сделал, заплатил. И когда всё уляжется, мы поедем в Париж, как я и обещал. Только ты и я».

Ещё больше лжи. Ещё больше ложных обещаний. Неужели он думал, что она всё ещё так легковерна?

На следующее утро раздался вызов. Резкий звонок от её отчима, Артура Воронцова. Его голос был ледяным.

«Аня. Ко мне в кабинет. Немедленно».

Когда Аня приехала в дом семьи Воронцовых, атмосфера была пропитана осуждением. Серафимы нигде не было видно, она якобы всё ещё приходила в себя после «испытания» возвращения из-за границы и шока от видео на гала-вечере. Миссис Каролина Воронцова, мать Серафимы, стояла рядом с Артуром, её лицо было маской презрения.

Артур не стал терять времени.

«Видео. Скандал. Ты опозорила эту семью, Аня». Его голос был низким, яростным.

«Я не...» — начала Аня, но он её перебил.

«Молчать!» Он шагнул к ней, его лицо исказилось от гнева. Затем его рука взметнулась, нанеся ей звонкую пощёчину.

Аня отшатнулась, её щека горела, слёзы навернулись на глаза.

«Ты — пятно на нашей репутации», — прошипел Артур. «Вся в мать».

Миссис Воронцова наблюдала с холодным удовлетворением.

«Я купил тебе билет на автобус», — продолжил Артур, его голос был лишён всякого тепла. Он бросил тонкий билет на стол из красного дерева. «Обратно в родной городишко твоей матери. В глушь. Ты уедешь из Москвы. Твоя стипендия в Консерватории... считай, её больше нет, если устроишь ещё какие-нибудь проблемы».

Изгнание. Он её изгонял.

Аня посмотрела на билет, затем на отчима. Силы бороться покинули её. Какой смысл? Они уже решили, что она виновна.

«Хорошо», — прошептала она. Странное спокойствие опустилось на неё. Она хотела уехать. Ей нужно было сбежать из этого города, от этих людей.

Артур выглядел удивлённым её быстрым согласием. «Хорошо».

Затем на его лице промелькнуло что-то ещё. Его имидж. «У Серафимы сегодня небольшая вечеринка в честь возвращения. Егор устраивает её для неё. Ты пойдёшь. Будешь улыбаться. Будешь вести себя так, будто ничего не случилось. Нам нужно показать единый фронт, пока ты не... уедешь».

Даже в своём позоре она была реквизитом для их безупречного семейного имиджа.

Аня тупо кивнула. «Хорошо».

Вернувшись в свою комнату в их доме, Аня медленно начала собирать те немногие вещи, которые она там хранила. Позже она пойдёт в свою маленькую комнату в общежитии и соберёт остальное.

Она нашла шарф, который вязала для Егора. Уверенными, ровными движениями она распускала его, петля за петлёй, пока он не превратился в бесполезную груду пряжи.

То же самое она сделала с каждым маленьким подарком, который он ей дарил, каждым знаком его притворной привязанности, отправляя их в мусор.

Каждая распущенная нить, каждый выброшенный предмет был маленьким актом разрыва, тихим возвращением самой себя.