Слишком поздно для сожалений: Умирающая жена мафиози

В самый тяжёлый для моего парня момент, когда он был на мели, я внезапно порвала с ним.

Позже он стал доном мафии и любыми средствами заставил меня выйти за него замуж.

Все говорили, что он любит меня до мозга костей.

Но каждую ночь он приводил домой разных женщин, намеренно пытаясь спровоцировать меня.

Я не задавала вопросов, не проливала слёз и никогда не мешала его свиданиям с любовницами.

Вместо этого он приходил в ярость, яростно целовал меня и требовал: «Почему ты не ревнуешь?»

Он не знал, что я больна. Что я умираю.

Пока он неистово мстил мне, я медленно шла навстречу смерти.

Глава 1

Салфетка в моей руке потяжелела, окрасившись в цвет ржавчины от третьего за утро носового кровотечения.

Врач сказал, что, если повезёт, я смогу увидеть цветение сакуры в Центральном парке следующей весной.

«Но качество жизни будет очень низким. Припадки. Потеря памяти. Постепенная утрата двигательных функций», — сказал врач.

Смерть была бы милосердием.

Настоящий кризис заключался в том, что мне предстояло войти в логово льва и умолять мужа, который меня ненавидел, дать мне денег, чтобы сохранить достоинство перед концом.

Кончики моих пальцев коснулись кожи под глазами; она была тонкая, как папирус, и казалось, что малейшее давление может её порвать. Женщина, которой принадлежало это лицо, была мне незнакома.

Её кожа приобрела полупрозрачный, желтоватый оттенок старого пергамента.

Глаза ввалились, окружённые фиолетовыми тенями, которые не мог скрыть никакой дорогой консилер.

Мне было двадцать шесть лет, но я выглядела как призрак, блуждающий по руинам собственной жизни.

Мой телефон завибрировал на холодной мраморной столешнице, его дрожь стала резким вторжением в глубокую тишину комнаты.

Это было уведомление с сайта сплетен, экран загорелся кричащим заголовком: «Дон и его муза: Максим Громов и Софья Белякова замечены за выбором кольца?»

Я ждала укола ревности, но он так и не пришёл.

Ревность требует энергии, а у моего тела её не осталось.

Вместо этого я чувствовала лишь тупую, ноющую боль, которая, казалось, исходила из самого центра моих костей, словно трение костной пыли.

Смертельная болезнь.

Я не боялась смерти, но мне не нравилась боль.

Я хотела морфин высшего качества, который на чёрном рынке стоил дороже седана класса люкс — тот, что не покрывала страховка.

Но мои банковские счета были заморожены.

Максим отрезал меня от денег три недели назад. Ему нравилось контролировать меня деньгами, потому что он понял, что больше не может контролировать моё сердце.

Я надела самое тёплое зимнее пальто, плотно закутавшись в него. Мне нужно было скрыть тот факт, что я потеряла семь килограммов за один месяц.

Если бы Максим увидел острые углы моих костей, он мог бы принять моё состояние за мольбу о жалости.

Я отправилась в «Высотку», бьющееся сердце Чикагского синдиката.

Это была крепость, где Максим правил как Капо деи Капи. Монолит из стекла и стали, построенный на фундаменте из крови и нелегальных азартных игр.

Когда мы приехали, охранники у входа сдержанно кивнули мне.

Я прошла через вестибюль, и резкий стук моих каблуков эхом разнёсся по полированному полу. Суставы кричали от боли при каждом шаге, мучительная агония пронзала ноги.

Я держала подбородок высоко. Я была Екатерина Лаврова. Я не буду хромать.

Я поднялась на частном лифте на верхний этаж.

Двери бесшумно открылись в представительский люкс, и там была она.

Софья Белякова.

Она сидела за столом помощника руководителя, лениво подпиливая ногти.

Она не была секретарём. Она была посланием.

Максим посадил её туда как публичное заявление, послание каждому светскому хроникёру в Чикаго о том, кто именно завладел его вниманием.

Софья подняла глаза, её взгляд был ярким и хищным.

— Ну, посмотрите, кто наконец оттаял, — протянула она.

— Максим у себя? — спросила я. Мой голос был ровным. Холодным. Отстранённым.

— Он на совещании, — сказала Софья, откидываясь на спинку кожаного кресла, которое было для неё слишком большим. — Важные дела. Тебе не понять.

— Я понимаю, что я его жена, — тихо сказала я.

Софья рассмеялась. — Жена на бумаге, Екатерина. Все знают, что он возвращается домой ко мне. Ну, в тот дом, который имеет значение. — Она картинно указала на себя.

Я посмотрела на неё, по-настоящему посмотрела.

Она светилась отвратительным здоровьем.

Её кожа пылала жизнью, волосы были густыми и блестящими.

Она была всем тем, чем я была раньше, до того как ложь и болезнь съели меня заживо изнутри.

— Кстати, ты ужасно выглядишь, — добавила Софья, склонив голову с притворным беспокойством. — Как труп. Может, тебе стоит позагорать? Или сходить к пластическому хирургу.

Мой взгляд зацепился за стеклянную стену конференц-зала, и целых три секунды я не узнавала скелетоподобную женщину, которая смотрела на меня в ответ.

Она была права. Я выглядела как смерть.

Но она не знала, насколько буквальным было это сравнение.

Из тени у двери вышел солдат, Матвей.

— Следи за языком, Софья, — предупредил Матвей низким и опасным тоном. — Она всё ещё жена дона. Если ты ей не угодишь, дон может тебя убить.

Софья, ничуть не смутившись, закатила глаза. — Пока что, Матвей. Только пока что.

Пока что.

Я подумала, что она права.

Скоро я покину Максима. Не через развод, а через нечто гораздо более окончательное.