Тридцать дней, чтобы уничтожить моего неверного мужа

Шаги замерли.

Палец Евы застыл над экраном. В тени Филипп поднял голову, его взгляд сузился, устремившись к колонне.

— Кто-то здесь.

Он отстранился от Лидии. Его рука скользнула к пиджаку, поправляя и разглаживая ткань. Его туфли отчетливо застучали по мрамору, приближаясь. Ева вжалась в изгиб колонны, прижимая телефон к груди. Она так долго не дышала, что в легких начало жечь.

Три шага. Два. Теперь она чувствовала его одеколон, смешанный с духами Лидии, — запах собственного унижения.

Чья-то рука зажала ей рот.

Не рука Филиппа. Большая, сильная ладонь, которая с профессиональной сноровкой мгновенно заставила ее замолчать. Рука, к которой она принадлежала, была железной. Она потащила ее назад, в густую тень, где две колонны сходились под углом, образуя карман абсолютной тьмы.

Ева сопротивлялась. Локтем назад, каблуком вниз — все уроки самообороны, которые она когда-либо брала, свелись к чистому инстинкту. Рука сжалась сильнее. Сзади к ней прижалось неподвижное тело, и чей-то голос прошептал ей на ухо — тихий, насмешливый, опасный.

— Прекрати.

Она знала этот голос. Она слышала его на заседаниях совета директоров, на семейных ужинах, на похоронах, где они хоронили отца Филиппа. Голос человека, который управлял трастом, а траст управлял ими всеми.

Клим Белкин.

Шаги Филиппа достигли колонны. Замерли. Со своего места Ева видела его, видела замешательство на его лице, подозрение, сменяющееся безразличием. Штора шевельнулась от ветра. Он расслабился, покачал головой и пробормотал что-то о нервах.

— Филя, — раздался капризный голос Лидии совсем рядом. — Вернись. Мне холодно.

Он развернулся. Ушел. Его шаги удалились, слились с более тихими, а затем дверь на террасу открылась и закрылась. Они исчезли.

Рука все еще зажимала рот Евы. Она чувствовала вкус соли, кожи, слабый привкус табака. Кубинского. Дорогого. Она перестала вырываться. Не было смысла. Клим Белкин был ростом под два метра, сложен, как яхты, которые он коллекционировал, и на двадцать лет старше ее во всех отношениях, которые имели значение.

— Интересный выбор развлечения, — снова его голос, едва слышный шепот прямо у нее над ухом. — Шпионить за мужем, как какая-нибудь служанка.

Он отпустил ее. Ева пошатнулась вперед, удержавшись за колонну, и обернулась.

Он заполнил собой пространство между колоннами, его силуэт вырисовывался на фоне городских огней. Она видела огонек его сигареты — оранжевую точку, которая двигалась, когда он затягивался. Последовавший за этим дым пах кедром и чем-то более темным.

— Клим. — Ее голос прозвучал ровно. Она сама не знала как. — Какой сюрприз.

— Разве? — Он небрежно прислонился к камню, будто они обсуждали рыночные тенденции. — Я бы подумал, что хозяйка дома должна быть внутри, терпя нежные знаки внимания своей свекрови. А не прятаться в темноте, снимая на видео измены мужа.

Рука Евы крепче сжала телефон. Запись все еще шла. Она чувствовала тепло процессора сквозь чехол.

— Я не...

— Не надо. — Слово, как лезвие, прервало ее отрицание. — Я видел, как ты скинула туфли. Настоящий тайный агент. — Он выдохнул дым. — Вопрос в том, зачем. Шантаж? Козырь при разводе? Или просто хобби скучающей светской львицы?

Ева выпрямилась. Ее босые ноги замерзли. Платье помялось. Она никогда не чувствовала себя в меньшей степени Морозовой и никогда не была так благодарна за это.

— Мне не нужны ваши деньги, — произнесла она ровно и уверенно. — Никакие.

Клим склонил голову набок. Сигарета вспыхнула. — Как это освежает. И все же вы были здесь. И записывали.

— Мне нужны доказательства. — Она шагнула к нему, достаточно близко, чтобы почувствовать запах кедра от его пальто, достаточно близко, чтобы разглядеть в темноте серый цвет его глаз. Холодных. Расчетливых. — Я хочу уйти с тем, с чем пришла. Со своим именем. Со своим достоинством. Больше ничего.

— А брачный контракт?

Она не спросила, откуда он знает. Все знали. Брачные контракты Морозовых были легендой, их изучали в юридических школах, о них шептались в судах по бракоразводным делам.

— Мне нужно время. — Это признание далось ей нелегко. — Тридцать дней. Может, меньше. Я не обрушу цену акций. Не пойду в прессу. Мне просто нужно... — Она замолчала. Теперь ее руки дрожали, адреналин отступал, оставляя ее беззащитной. — Мне нужно, чтобы вы молчали.

Клим изучал ее. Сигарета, забытая, догорала между его пальцами. Она чувствовала, как он взвешивает ее, сравнивает с каждой другой женщиной, которая пыталась извлечь выгоду из этой семьи.

— Вы не такая, как я ожидал. — В этом утверждении не было комплимента. — Маленький реставратор произведений искусства. Тихая жена. Такая покорная. Такая сговорчивая. — Он оттолкнулся от стены, нависая над ней так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы не отводить взгляд. — И вот вы здесь. Ведете переговоры в темноте. Неплохое представление.

— Это не представление.

— Все в жизни — представление. — Он бросил сигарету и затушил ее начищенным ботинком. Искра погасла. — Тридцать дней. Никакого скандала. Никаких заголовков. Никаких колебаний курса акций. — Он протянул руку, нашел ее подбородок и повернул ее лицо к свету. Его пальцы были теплыми. Более грубыми, чем она ожидала. — Нарушьте свое слово, Ева Зубова, и я вас уничтожу. Не семья. Не юристы. Я. Лично. Вы понимаете?

Она не вздрогнула. Она три года училась не вздрагивать.

— Я понимаю.

Он отпустил ее. Отступил назад. Поправил манжеты — точный, привычный жест. — Значит, мы договорились.

Он повернулся. Пошел к боковой двери, той, что вела в служебные коридоры и к личным лифтам. На пороге он остановился.

— Если это что-то значит... — Он не обернулся. — Ваш муж — идиот.

Дверь за ним закрылась.

Ева осталась одна в темноте. Ее ноги онемели. Телефон все еще записывал. Она остановила запись, сохранила файл и загрузила его в облако пальцами, которые лишь слегка дрожали.

Она нашла свои туфли. Надела их. Красные подошвы были потерты, кожа помялась. Она разгладила платье, коснулась волос и пошла обратно к стеклянным дверям.

Внутри ревел бальный зал. Она шагнула в свет, улыбаясь, и никто даже не обернулся.