Уже не подмена — королева возвращается

От лица Веры Дубровиной:

Я очнулась под ритмичное пиканье кардиомонитора и стерильный запах антисептика. Больница. Снова. Моя рука была обмотана толстыми бинтами, тупая, пульсирующая боль отдавалась вверх по руке.

— Верочка? О, слава богу, вы очнулись.

Мария, наша домработница уже более двадцати лет и единственный человек, который всегда проявлял ко мне неизменную доброту, бросилась к моей кровати. Её глаза, обычно такие тёплые, были красными и полными смеси облегчения и ярости.

— Как?.. — прохрипела я, в горле пересохло. — Врач сказал, что яд действовал быстро.

— Это было чудо, мисс, — сказала она, её голос дрожал. — Они сказали, если бы я на пять минут позже вызвала частную скорую, вы бы… вы бы не выжили.

Её лицо исказилось.

— Я умоляла их, Верочка. Я умоляла господина Орлова и ваших братьев посмотреть на вас, увидеть след от укуса, вызвать врача. Но они не слушали. Они все столпились вокруг мисс Алины, которая рыдала о том, как вы бросили в неё коробку. Коробку! Пока вы лежали на полу в конвульсиях.

Она сжимала руки, её костяшки побелели.

— Они назвали меня истеричной старухой. Господин Кирилл сказал мне прекратить устраивать сцену и помнить своё место.

Моё место. Забытая запасная.

— Я напомнила им, — прошептала Мария, её голос был густым от слёз, — о всех тех разах, когда вы заботились о них. Когда у господина Дмитрия был тот ужасный грипп, вы всю ночь не спали, меняя ему холодные компрессы. Когда господин Борис сломал ногу на лыжах, вы возили его на физиотерапию три раза в неделю, потому что он ненавидел медсестёр. Когда первая крупная компания господина Кирилла почти обанкротилась, вы продали драгоценности, оставленные вашей бабушкой, чтобы помочь ему, и даже не сказали ему об этом.

Её слова были маленькими кинжалами, каждый из которых пронзал онемевшую оболочку, которую я выстроила вокруг своего сердца.

— А господин Орлов, — она задохнулась от рыдания. — Пять лет вы управляли всем его домом, его светским календарём, вы даже научились готовить его любимый суп, рецепт которого знала только его мать. Вы делали для них всё. И они ничего не видели. Они не видят ничего, кроме неё.

Я слушала молча, одна горячая слеза прочертила дорожку по моему виску и скрылась в волосах. Боль в сердце была намного сильнее, чем пульсация в руке.

Ещё немного, сказала я себе, мысль об острове была далёким, прохладным бальзамом для моей горящей души. Ещё немного, и ты будешь свободна.

Два дня спустя частная клиника выписала меня. Я вернулась на виллу и обнаружила её украшенной воздушными шарами и гирляндами. Звук ликующего праздника ударил меня, как физический удар. Они устраивали вечеринку. Вечеринку в честь дня рождения Алины. Это был и мой день рождения. Никто не вспомнил.

Они все собрались в гостиной, преподнося Алине гору роскошных подарков. Бриллиантовое колье от Ярослава. Винтажный спортивный автомобиль от Дмитрия. Лимитированная сумочка от Бориса. Редкое первое издание книги от Кирилла.

Когда они увидели меня, стоящую в дверях, смех затих. Улыбки застыли на их лицах.

— Ну, посмотрите, кто явился, — сказал Борис, его тон сочился сарказмом. — Решила осчастливить нас своим присутствием? Хорошо отдохнула в спа-салоне?

— Мы звонили в клинику, — добавил Кирилл, его глаза были холодными и твёрдыми. — Они сказали, что это был незначительный укус паука. Тебя выписали ещё вчера. Обязательно было так драматизировать?

— Ложь становится для тебя дурной привычкой, Вера, — усмехнулся Дмитрий.

Ярослав подошёл ко мне, его выражение лица было маской мягкого разочарования, что ранило сильнее любой злости.

— Вера, пожалуйста, — сказал он тихо, словно обращаясь к трудному ребёнку. — Алина ужасно себя чувствует из-за того, что случилось. Она думает, ты винишь её. Разве ты не видишь, какая она хрупкая? Она твоя сестра. Она моя жена. Мы — семья.

Моя жена. Он сказал это так легко. Пять лет, которые мы провели вместе, жизнь, которую мы построили, были стёрты этим единственным юридическим документом, который он так охотно подписал для неё. И у него хватало наглости стоять здесь и говорить мне о семье.

Ярость, чистая и раскалённая добела, захлестнула меня. У меня поплыло в глазах. Я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, но заставила свои губы растянуться в улыбке. Она казалась хрупкой, словно могла расколоть моё лицо надвое.

— Ты прав, Ярослав, — сказала я жутко сладким голосом. — Ты абсолютно прав.

Он выглядел озадаченным, в его глазах мелькнуло беспокойство. Он не ожидал, что я так легко соглашусь.

В этот момент Алина хлопнула в ладоши.

— О, пора! Пора смотреть моё видео ко дню рождения!

Свет погас, и большой экран над камином ожил. Это должен был быть монтаж детских фотографий Алины. Вместо этого экран заполнило изображение высокой чёткости: Алина, на пять лет моложе, в компрометирующей позе с двумя мужчинами в захудалом клубе. Её рубашка была порвана, на лице — выражение дикого разгула.

Затем вспыхнула другая фотография. И ещё одна. Каждая скандальнее предыдущей. Воздух в комнате стал густым от шока и ужаса.

Поперёк экрана, жирными красными буквами, появилась надпись: С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ГЛАВНАЯ ШЛЮХА МОСКВЫ.

Комната взорвалась хаосом.

— Выключите это! — взревел Дмитрий, его лицо побагровело от ярости.

Борис бросился к шнуру питания, выдернув его из розетки. Экран погас.

Кирилл схватил организатора мероприятия за воротник.

— Если хоть слово об этом просочится, я тебя уничтожу, — прошипел он.

Алина на мгновение застыла, её лицо было маской театрального ужаса. Затем её глаза нашли мои через всю комнату. Она указала на меня дрожащим пальцем.

— Вера, — завыла она, её голос срывался от отрепетированного страдания. — Как ты могла? Как ты могла так со мной поступить?

И затем, как по команде, её глаза закатились, и она рухнула на пол, грациозно теряя сознание в ожидающих руках Ярослава.

— Алина! — вскрикнул он, его голос был полон паники. — Кто-нибудь, вызовите врача! Сейчас же!

Он подхватил её на руки, но прежде чем повернуться, чтобы отнести её наверх, его глаза встретились с моими. Взгляд в них больше не был мягким или разочарованным. Это была чистая, неприкрытая ненависть.

— Ты за это заплатишь, — прорычал он, его голос был низким, ужасающим обещанием.