Невеста на замену для миллиардера в коме

Каблуки туфель «Джимми Чу» Карины Новиковой цокали по мрамору в ритме обратного отсчёта.

Она подошла к дивану и втиснулась в пространство между Борисом и Глорией, её тело изогнулось так, чтобы занять физический центр семейной ячейки. Её рука нашла руку Бориса, пальцы обвились вокруг его бицепса с отработанной интимностью двадцатиоднолетней папиной дочки.

— Кто это, мамочка? — Голос прозвучал выше, чем нужно, с придыханием от наигранной невинности. — Новая экономка?

Спина Глории выпрямилась. Она убрала плечо от небрежного прикосновения Карины таким едва уловимым движением, что это могло показаться случайностью, если бы Милана не уловила мимолётное выражение отвращения, промелькнувшее на лице её матери, прежде чем маска вернулась на место.

— Это, — произнесла Глория, и в её голосе появилась сталь, — твоя сестра. Моя дочь. Милана.

Слово повисло в воздухе, словно дым.

Рука Карины сжалась на руке Бориса. Её рот открылся, образовав идеальную букву «О» от шока, а её глаза — эти широко распахнутые, простодушные глаза — тут же наполнились слезами. Она отпустила Бориса и шагнула к Милане, раскинув руки для объятий.

— О, Милана! Боже мой, ты наконец-то дома! — Слёзы хлынули, оставляя дорожки на щеках, припудренных до матовой безупречности. — Я молилась об этом каждый день. Ты, должно быть, так настрадалась, пока росла в... — её взгляд скользнул вниз, оценивая футболку, джинсы, кроссовки, — ...в таких трудных обстоятельствах.

Она подошла ближе. Первым в нос Милане ударил запах духов — что-то цветочное и дорогое, вероятно, тот лимитированный выпуск от «Шанель», который стоил пять тысяч долларов за унцию. Руки Карины продолжали своё движение, готовясь заключить её в объятия, чтобы установить физическое и эмоциональное доминирование через навязанную близость.

Милана не шелохнулась.

Она сидела на диване точно так же, как и раньше, в расслабленной позе, с полуприкрытыми глазами. Когда Карина вошла в её личное пространство — достаточно близко, чтобы духи стали приторными, достаточно близко, чтобы можно было сосчитать ресницы, — Милана просто перенесла вес.

На пару дюймов. Ровно столько, сколько нужно.

Руки Карины сомкнулись в пустоте. Инерция увлекла её вперёд, она потеряла равновесие и споткнулась. Каблук её левой туфли скользнул по мрамору. Она выбросила руку, хватаясь за подлокотник дивана, и удержалась, неловко качнувшись, отчего волосы хлестнули её по лицу.

Теперь слёзы были настоящими — унижение залило её щёки румянцем, пока она выпрямлялась.

— Папочка, — всхлипнула она, повернувшись к Борису с автоматическим рефлексом ребёнка, который рано усвоил, что мужскую защиту можно использовать как оружие. — Я просто пыталась её поприветствовать. Я не понимаю, почему она такая...

— Какая? — Голос Миланы прорезал этот спектакль, словно лезвие — шёлк.

Она поднялась с дивана. Движение было неторопливым, экономным, и оно показало то, что скрывала её сидячая поза — она была высокой. Выше Карины на целых пять дюймов, её рост основывался на фигуре, которая несла мышцы так же, как фигура Карины — высокую моду.

Она шагнула вперёд. Карина отступила назад.

— Такая не желающая играть в твою игру? — спросила Милана. Она склонила голову набок, её ноздри слегка раздулись. — Интересно. От тебя пахнет деньгами. Большими деньгами. Но что под этим? — Она наклонилась, достаточно близко, чтобы прошептать. — Есть что-то ещё. Что-то дешёвое. Что-то, от чего несёт краденым.

Лицо Карины под макияжем побелело. — Я... я не понимаю, о чём ты. Это «Том Форд». Это...

— Мне плевать на бренд. — Голос Миланы стал ниже, интимным, смертоносным. — Мне важна душа, которая его носит. А твоя, маленькая подделка, пахнет отчаянием.

Борис откашлялся. — Милана. Достаточно. Карина — твоя...

— Она мне никто. — Милана не отводила взгляда от глаз Карины. — У моей матери был один ребёнок. Я. Так что, если не было какого-то непорочного зачатия, о котором я не знаю, эта особа появилась откуда-то ещё. Из камня, может быть? Или, что более вероятно, из больничной детской с плохой охраной?

Последовавшая тишина была абсолютной.

Дыхание Карины стало прерывистым. Её руки сжались в кулаки по бокам, ухоженные ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы. Маска теперь полностью сползла, обнажив нечто острое, расчётливое и яростное.

— Ты... — Слово вырвалось сдавленно. — Ты, неблагодарная...

Она занесла руку.

Движение было инстинктивным, незапланированным — пощёчина избалованного ребёнка, которому никогда ни в чём не отказывали. Милана видела это в замедленной съёмке, отслеживала угол замаха, рассчитывала силу удара.

Она не стала блокировать удар.

Она просто посмотрела на Карину. По-настоящему посмотрела на неё, со всей тяжестью того, что она пережила — каждой покорённой горы, каждого похороненного врага, каждой ночи, проведённой в обучении, чтобы стать той, кого больше никогда не смогут ранить.

Рука Карины замерла в шести дюймах от лица Миланы.

Она висела в воздухе, дрожа, пока что-то в глазах Карины — что-то первобытное и испуганное — не осознало, с кем она столкнулась. Не с соперницей. Не с препятствием. С хищником, который уже просчитал семнадцать способов убить её на месте.

Рука Карины опустилась. Она попятилась назад, ударившись спиной об изогнутые перила лестницы с такой силой, что наверняка останется синяк.

Глория двинулась с места.

Она встала между дочерьми с быстротой, не свойственной её годам, её тело было развёрнуто так, чтобы защитить Милану, а глаза пылали яростью, обращённой на Карину, отчего та съёжилась.

— Никогда больше, — произнесла Глория, каждое слово было точным, как удар молота, — не смей поднимать руку на мою дочь. Ты меня поняла? Ты жила в моём доме, носила мою одежду, крала мою любовь двадцать один год. Этот долг уплачен. С этого момента ты в этом доме гостья. Не более.

Рот Карины открылся. Закрылся. Она посмотрела на Бориса, на Киру, на любого, кто мог бы вмешаться.

Борис стоял как вкопанный, разрываясь между двадцатью одним годом привязанности и внезапной, ужасающей ясностью слов своей жены.

Карина прочла всё по его лицу. Она оценила обстановку. И сделала то, что всегда делала, когда маска давала сбой — сбежала.

Её каблуки застучали по лестнице, звук удалялся вверх, а затем раздался хлопок двери, от которого с люстры посыпалась пыль.

Глория повернулась к Милане, протягивая руки, чтобы проверить, не ранена ли она. — Ты не ушиблась? Она...

— Я в порядке. — Милана мягко перехватила запястья матери, удивлённая хрупкостью костей под своими пальцами. — Она меня не тронула.

Борис издал звук — полувздох, полустон — и рухнул на диван. — Глория. Это было... мы не знаем наверняка о происхождении Карины. Результаты ДНК-теста ещё не готовы. Мы не можем просто...

— Не можем что? — Голос Глории мог бы резать стекло. — Не можем защитить нашу настоящую дочь от этой маленькой манипуляторши...

— Мама. — Тихое слово Миланы прервало тираду.

Глория обернулась. Милана смотрела на неё с выражением, которое можно было принять за любопытство — голова наклонена, глаза сужены, она обрабатывала данные, которые не совсем соответствовали ожидаемому шаблону.

— Ты знала, — сказала Милана. Это был не вопрос.

Лицо Глории застыло.

— До сегодняшнего дня. До того, как я вошла в эту дверь. — Милана подошла ближе, её голос опустился до тона, который не выходил за пределы их небольшого круга. — Ты знала, что она не твоя. Ты знала это годами.

Голова Бориса резко поднялась. — Что? Глория, о чём она говорит?

Но Глория не смотрела на мужа. Она смотрела на свою дочь — эту незнакомку с глазами хищника и руками хирурга — и что-то в её груди треснуло, смешивая ужас и надежду.

— Не здесь, — прошептала Глория. — Наверху. Пожалуйста.

Она повернулась и пошла к лестнице, её спина была прямой, шаг — размеренным. Женщина, идущая на казнь — или, возможно, как подумала Милана, следующая за ней к свободе.

Милана последовала за ней.

Позади них Борис сидел один в огромном холле, окружённый обломками двух семей, держа в руке прядь волос, которая могла доказать всё — или ничего — о девушке, вернувшейся в их жизнь с карманными часами и предупреждением в глазах.