Слишком поздно: Запасная дочь сбегает от него

Я умерла во вторник.

Это была не быстрая смерть. Она была медленной, холодной и тщательно спланированной человеком, который называл себя моим отцом.

Мне было двадцать лет.

Ему нужна была моя почка, чтобы спасти сестру. Запчасть для золотой девочки. Я помню ослепляющий свет операционной, стерильный запах предательства и фантомную боль от скальпеля хирурга, впивающегося в мою плоть, пока мои крики тонули в тишине. Я помню, как смотрела через смотровое стекло и видела его — моего отца, Георгия Волкова, пахана московской братвы, — он наблюдал за моей смертью с тем же отстраненным выражением лица, с каким подписывал смертные приговоры.

Он выбрал ее. Он всегда выбирал ее.

А потом я проснулась.

Не в раю. Не в аду. А в своей собственной кровати, за год до назначенной мне казни. Мое тело было целым, без шрамов. Время перезагрузилось, сбой в жестокой матрице моего существования, давший мне второй шанс, о котором я никогда не просила.

На этот раз, когда отец вручил мне билет в один конец до Калининграда — изгнание, замаскированное под выходное пособие, — я не плакала. Не умоляла. Мое сердце, когда-то кровоточащая рана, теперь превратилось в глыбу льда.

Он не знал, что говорит с призраком.

Он не знал, что я уже пережила его главное предательство.

Он также не знал, что полгода назад, во время жестоких войн за территорию в городе, именно я спасла его самый ценный актив. В тайном убежище я зашивала раны ослепшего солдата, человека, чья жизнь висела на волоске. Он так и не увидел моего лица. Он знал только мой голос, запах ванили и уверенное прикосновение моих рук. Он называл меня Семерка. За семь швов, которые я наложила ему на плечо.

Этим человеком был Дамир Касимов. Безжалостный Бригадир. Человек, за которого теперь должна была выйти замуж моя сестра, Изабелла.

Она украла мою историю. Она присвоила мои действия, мой голос, мой запах. И Дамир, человек, который чуял ложь за версту, поверил в этот прекрасный обман, потому что хотел, чтобы он был правдой. Он хотел, чтобы его спасительницей была золотая девочка, а не невидимая сестра, которая годилась только на запчасти.

Поэтому я взяла билет. В прошлой жизни я боролась с ними, и они заставили меня замолчать на операционном столе. На этот раз я позволю им наслаждаться их идеальной, позолоченной ложью.

Я уеду в Калининград. Я исчезну. Я позволю Серафиме Волковой умереть в том самолете.

Но я не буду жертвой.

На этот раз я не буду агнцем, ведомым на заклание.

На этот раз, из тени своего изгнания, я буду той, кто держит спичку. И я буду ждать, с терпением мертвеца, чтобы увидеть, как весь их мир сгорит дотла. Потому что призраку нечего терять, а королеве пепла предстоит обрести империю.

Глава 1

Серафима Волкова POV

Я стояла перед человеком, который называл себя моим отцом, сжимая в руке билет в один конец до Калининграда, и прекрасно понимала, что в другой временной линии именно в этот момент он приказал хирургу вырезать мою почку из моего тела, пока я еще кричала.

Плотный картон остро впивался в большой палец, вгрызаясь в кожу.

Это был билет первого класса.

Щедрое выходное пособие для дочери, которая больше не была полезна.

Мой отец, Георгий Волков, пахан московской братвы, не смотрел на меня.

Он был занят, наливая себе армянский коньяк, янтарная жидкость кружилась в хрустальном бокале.

— Ты улетаешь во вторник, — сказал он. Его голос был ровным. Таким же отстраненным тоном он отдавал приказ убрать какого-нибудь мелкого шестерку.

Я опустила взгляд на свои руки.

Они были гладкими. Без шрамов.

Но мой мозг помнил фантомную боль от скальпеля, рассекающего кожу.

Я помнила стерильный, ослепляющий холодный свет операционной.

Я помнила, как умоляла.

Я помнила, как смотрела в смотровое окно и видела, как он стоит там, наблюдая, как я умираю, чтобы моя сестра могла жить.

Это была прошлая жизнь.

Жизнь, которую я каким-то образом перезагрузила.

В этой жизни я все еще была целой.

По крайней мере, физически.

— Изабелле нужен покой, — сказала моя мать из угла комнаты.

Она лениво крутила на пальце массивное бриллиантовое кольцо. Оно ловило свет, отбрасывая на стену ломаные призмы.

Она тоже на меня не смотрела.

Ее взгляд был прикован к портрету Изабеллы, висевшему над камином.

Изабелла, золотая девочка. Будущая жена Бригадира. Лицо семьи Волковых.

Я была лишь запчастями.

Банком крови.

Резервным генератором, который держали в подвале и вспоминали о нем, только когда отключалось основное питание.

— Ты понимаешь, почему это необходимо, Серафима, — сказал отец, наконец повернувшись ко мне.

Он медленно отпил коньяк.

— Дамир Касимов — влиятельный человек. Для союза нужна идеальная невеста. А ты... ты помеха.

*Помеха.*

Это был вежливый способ сказать, что я — обуза.

Потому что полгода назад, во время войн за территорию, я исчезла.

Они думали, я прячусь.

Они не знали, что я была в убежище на окраине города, зашивая раны ослепшего солдата.

Они не знали, что я держала Дамира Касимова за руку, когда его трясло от лихорадки.

Они не знали, что это я шептала ему на ухо молитвы, когда он думал, что умирает.

Он не видел моего лица.

Он знал только мой голос. Знал только запах ванили и уверенное прикосновение моих рук.

Он называл меня *Семерка*. Из-за семи швов, которые я наложила ему на плечо.

Когда к нему вернулось зрение, мой отец и Изабелла добрались до него первыми.

Изабелла присвоила мои действия.

Она присвоила мой голос.

И Дамир, Безжалостный Бригадир, человек, который чуял ложь за версту, поверил в этот прекрасный обман, потому что хотел, чтобы он был правдой.

Он хотел, чтобы его спасительницей была золотая девочка.

А не невидимая сестра.

Я снова посмотрела на билет.

Калининград.

Это было изгнание.

Это был смертный приговор для Серафимы Волковой, дочери.

Но это было свидетельство о рождении для кого-то другого.

В прошлой жизни я боролась.

Я плакала.

Я умоляла их позволить мне остаться. Я пыталась рассказать Дамиру правду.

И они заставили меня замолчать на операционном столе.

На этот раз я не чувствовала ничего.

Мое сердце было глыбой льда в груди.

— Поняла, отец, — сказала я.

Слова на вкус были как пепел.

Отец моргнул. Кажется, он был удивлен моим отсутствием сопротивления.

Он ожидал слез. Ожидал сцены.

Он не знал, что говорит с призраком.

— Хорошо, — сказал он, с тяжелым стуком поставив бокал. — Собирай вещи. Не устраивай сцен на помолвке. Будешь держаться в тени, пока не уедешь.

Я повернулась, чтобы выйти из кабинета.

Мать наконец подняла на меня глаза.

— Постарайся выглядеть не так, будто ты труп, Серафима, — сказала она, ее голос сочился презрением. — Это расстраивает твою сестру.

Я не ответила.

Я вышла за тяжелые дубовые двери и тихо закрыла их за собой.

Я шла по длинному коридору, мои шаги тонули в дорогом ковре.

Я ехала в Калининград не для того, чтобы умереть.

Я собиралась позволить им сгнить.

Я собиралась смотреть, как горит этот карточный домик, и я даже не стану поджигать спичку.

Я просто подую на угли.