Ринган

— Там у прадеда жили овцы и козы, — медленно проговорил он. — Ещё помню, как папа смеялся, мол, мы можем ходить в килтах и доить коз, как наши предки, а когда придут англичане — сразиться с ними. А ещё мне до сих пор снятся сны… — он осёкся. — На самом деле это очень глупо.

— Ничего подобного, — отрезала Бет, постучав костлявым пальцем по подлокотнику своего кресла. — Сны — это самое серьёзное, что только может быть. Во снах к нам приходят духи-лоа. Рассказывай.

— Мне снился этот дом, — извиняющимся тоном начал Кевин. — Вдали серые горы, над ними голубое небо, на нём облака, а внизу — овцы на склоне, такие же белые, как эти облака. А я стою с такой длинной палкой в руке и кого-то жду.

— Кого? — разинул рот Ван.

Кевин пожал плечами.

— Кого-то очень важного. Но я не знаю, кто это. Вернее, когда просыпаюсь, уже не знаю. Во сне — знал. Но это не отец и не дедушка.

— Хорошо, — снова одобрила старуха, хотя Кевин понятия не имел, что тут для неё такого уж хорошего. — Подожди здесь.

С этими словами она ловко развернула свою коляску, махнув рукой на внука, подскочившего, чтобы ей помочь, и плавно выехала из комнаты. Парни запереглядывались, но никто не проронил ни слова.

Вернулась она почти сразу с какой-то круглой красной штуковиной в руках. Кевин присмотрелся — это был не красный, а, конечно, рыжий толстый кот, вылепленный из глины. Кот улыбался от уха до уха, и вид у него был предовольный. Тут Кевин наконец сообразил, что это, и в панике крикнул:

— Вы что! Не надо!

Но старуха уже грохнула бедолагу кота об пол. Во все стороны брызнули осколки и деньги. В основном купюры, свёрнутые трубочкой, но были и монетки, заблестевшие на выцветшем линолеуме.

— А мне говоришь, чтобы я не мусорил, — укорил бабку Майки, со вздохом поднимаясь с места.

— Во здорово! — зачарованно прошептал Ван. — Ба-бах! Сила!

— Кота жалко, — серьёзно сказал Вик, а Кевин вдруг почувствовал, что у него защипало в глазах и в горле встал ком. От всего — от пиздеца, который случился с ним за этот невыносимо долгий день, от старухиной доброты и от гибели несчастного улыбчивого кота, он был такой прикольный! И всё из-за него, Кевина!

— Чтобы что-то родилось, надо, чтобы что-то умерло, — назидательно пояснила Бет. — Папа Легба всегда требует жертвы.

Ван и Вик уже присели на корточки возле её обутых в мужские тапочки ног, проворно подбирая деньги, которые потом высыпали в плед на коленях старухи. Вернувшийся с совком и метёлкой Майки аккуратно подмёл осколки. Бет, прилежно шевеля сморщенными губами, считала собранное.

— Почти пятьдесят два фунта, — подытожила она. — Этого наверняка хватит не только на автобус до Глазго, но и до того места, где стоит твой дом.

Она сказала — «твой»!

— Но я даже не помню, где это, — простонал Кевин. — Все бумаги остались у матери! И… я не знаю, когда смогу отдать вам эти деньги!

— Сейчас ляжешь спать и вспомнишь, — непререкаемо заверила его старуха, отмахнувшись. — А про деньги... Это Папа Легба моими руками дал тебе их, не я.

— Позвонишь своей маме, — подмигнул ему Майки, — наплетёшь ей что-нибудь и узнаешь адрес. А ты, кстати, где жил-то тут, в Лондоне?

— В Эрсл-Корте, — машинально отозвался Кевин. — Брамхэм-Гарденс, пять. А что?

Майки повёл плечом:

— Этот твой Джеймс явно не бедствовал. Пафосное местечко.

— Ну, у него же фирма. «Софт Джеймса Конвея», — пробормотал Кевин, понимая, что и «софт», и компьютеры вообще далеки от этих людей, как Луна. В отличие от таинственного Папы Легбы.

Ночевать ему пришлось вместе с Майки на том же продавленном диване, только разложенном. Вик и Ван вылезли в окно, ржа, как подорванные, и толкая друг друга локтями. Намекали, сволочи. Кевину было не до обид — он уснул практически сразу, как только его голова коснулась замурзанной подушки Майки. Он отчаянно хотел увидеть тот странный сон, о котором рассказывал. Но не увидел ровным счётом ничего. Просто какая-то чёрная дыра, из которой он вывалился, казалось, в следующее мгновение после того, как улёгся. Но зато он сразу сообразил, где находится, увидев, как солнце пробивается сквозь гнутые запылённые полоски белых жалюзи, закрывающих окно до самого пола. Майк сидел на углу дивана и зашнуровывал кроссовки. Заслышав, что Кевин пошевелился, он оглянулся:

— Хай. Толчок в конце коридора, напротив кухни, — он мотнул головой в сторону двери. — Пожрём и поедем на автостанцию.

Кевин застонал, снова роняя голову на подушку:

— Да ты чего! Я же так и не знаю, где находится прадедушкин дом. Никакого сна я не видел!

Он и в самом деле произнёс вслух такую несуразицу? Он действительно ждал, что увидит этот дом во сне?

Да.

Майки нетерпеливо мотнул лопоухой, коротко стриженой башкой. При свете дня он выглядел младше, чем показался Кевину вчера, хотя белая футболка обтягивала широкие плечи, но глаза и губы были совершенно детскими. В руке у него появился сотовый:

— Телефон своей мамки на память помнишь?

— Домашний, — неловко пробормотал Кевин. — Слушай, это далеко. Я отдам… за звонок.

— Как забогатеешь, — хмыкнул Майки. — Звони давай.

Он знакомо уже подмигнул и вышел из комнаты, наверное, на кухню. Деликатный. Кевин не уставал удивляться этим людям, с которыми его так неожиданно столкнула судьба. А ведь совсем недавно они даже не были для него людьми — когда он проносился мимо них, развалившись на заднем сиденье дорогой тачки. Ну и мудачиной же он был.

Мамин голос в телефоне, как всегда, звучал устало и раздражённо.

— Как вы там, ма? — после взаимных невнятных приветствий осведомился Кевин.

— Случилось что, Кев? — спросила она вместо ответа. — Учти, денег нет. Ронни и Питер опять болеют, а больничные счета сам знаешь какие.

— Не знаю, мам, — пробормотал Кевин. — Я не болею.

— Хорошо тебе, — вздохнула мать.

«Ещё как хорошо», — подумал он с мрачной ухмылкой. И тут у него в голове будто бы кто-то сказал: «Бьюкен». Голос, произнесший эти слова, не был голосом его отца или кого-либо знакомого Кевину. Нет, он совершенно его не узнавал! Но это было как раз название того места, которое он пытался вспомнить!

— Спасибо, мама, я рад, что у вас всё в порядке, — торопливо выпалил он и нажал на отбой, опасаясь, что она начнёт всё-таки расспрашивать, как у него дела и всё такое. О том, что он собрался в Бьюкен, ей лучше было не знать.

Он быстро поднялся, обулся и отправился в кухню, сжимая в руке телефон и ступая как можно тише. Старую Бет он нигде не нашёл, одна из дверей в коридоре была плотно закрыта, очевидно, за ней находилась её спальня.

Майки он встретил на кухне, тот уже жарил омлет на большой закопчённой сковороде и подбородком указал Кевину на деревянный стул с гнутой спинкой возле круглого стола:

— Садись. Ба долго спит по утрам, потому что почти не спит ночью. Ну как, узнал?

— Бьюкен, — коротко ответил Кевин, решив не рассказывать Майки, что это слово произнесла отнюдь не его мать, а незнакомый мужской голос у него в голове.

Впрочем, он отчего-то точно знал, что Майки не удивился бы, услышав эдакое.

— Может, останешься? — нерешительно предложил тот, поглядев на него. — Ну или хоть на денёк задержишься. Потусим.

Кевин помотал головой:

— Нет. Спасибо, но нет.

Он чувствовал, что должен ехать прямо сейчас. Но сперва ему надо было кое-что сделать.

— Если ты мне найдёшь карандаш, маркеры, чистую бумагу, — он вскинул глаза на Майки, доедавшего омлет, — я кое-что нарисую для Бет.

В школе искусств за рисунки его хвалили сдержанно. Но говорили, что у него верный глаз и рука. Примерно через три четверти часа он вручил Майки портрет старой Бет, нарисованный на куске картона. На портрете старуха восседала в своём кресле и улыбалась беззубым ртом, а её запавшие глаза глядели остро и молодо.

А ещё через три часа Кевин сидел, бездумно пялясь в окно автобуса, который вёз его в Шотландию. Билет до Бьюкена, вернее до ближайшего к Бьюкену селения под названием Хамсфордшир, как любезно объяснила толстая кассирша на автостанции, ему предстояло купить в Глазго.

И у него по-прежнему не было с собой никаких пожитков. Даже смены белья. Ничего себе! Он был нищ, не считая оставшихся в кармане купюр и мелочи.

Совершенно нищ. Совершенно свободен.

И это странно грело и прибавляло ему азарта.

Серое небо. Белые облачка. Белые овцы. Палка в руке, похожая на стариковскую клюку. И кто-то, идущий к нему из тумана. Кто-то, кого он очень ждёт.

* * *

Волки, к счастью, появлялись -здесь редко. Пёс понимал, что люди считают, будто серые разбойники и вовсе исчезли из этих мест с десяток лет тому назад. Но он-то точно знал, что это не так.

Возможно, эти свирепые, быстрые и почти неразличимые во тьме, как тени, хищники являлись сюда откуда-то из глубины веков, проходя, просачиваясь сквозь завесу времени. Пёс всегда представлял её себе как колышущуюся серую занавесь, походившую то ли на паутину, то ли на прохудившееся от старости одеяло, каким пастухи завешивают вход в свою хижину. Так или иначе, но волки иногда возникали на склоне горы совсем рядом с пасущимися овцами. Тогда псу приходилось вступать с ними в схватку. Почти всегда – лишь в схватку характеров. Поднявшаяся дыбом на загривке чёрная косматая шерсть, грозно оскаленные изогнутые клыки длиной в пару дюймов, – даже такая демонстрация силы отпугивала волков, и те, ворча, нехотя отступали, пятились туда, откуда пришли.

Но пару раз случалось и так, что они пытались наброситься на пса, посчитав, что смогут его одолеть. Ведь они всегда появлялись стаей, а пёс был один. Но он раз от разу обращал их в бегство, ударяя нападавших широкой мощной грудью, расшвыривая их и сбивая с ног. Их клыки скользили по его жёсткой шерсти, почти не причиняя вреда. А потом они понимали, что не могут победить пса, и уходили прочь, ворча и огрызаясь, в то время как овцы смирно стояли, сбившись в дрожавшую от страха мохнатую груду и жалобно блея.

Пёс презирал овец, но его обязанностью было их защищать.