После предательства она отвоевала свою империю

Три года спустя.

Горизонт Москвы сверкал, словно шкатулка с драгоценностями, опрокинутая на чёрный бархат. Это был первый понедельник мая. Благотворительный гала-вечер «Звёздный свет» в Третьяковской галерее.

Воздух был наэлектризован. Дневная влажность спала, оставив после себя свежую, прохладную ночь, идеальную для высокой моды и ещё более высоких ставок.

Юлиан Золотов вышел из чёрного лимузина. Мгновенно вспыхнули камеры, образовав стену ослепительного белого света.

Он выглядел более резким, чем три года назад. Линия его челюсти стала твёрже, взгляд — холоднее. На нём был сшитый на заказ смокинг от Tom Ford, который сидел на нём как влитой, словно доспех.

На его руке висела Елизавета Царёва. На ней было платье, которое слишком старалось произвести впечатление — прозрачное, расшитое блёстками, оно почти не оставляло простора для воображения. Дорогое, но на ней оно выглядело дёшево.

«Юлиан! Юлиан! Сюда!» — кричали фотографы.

«Где бывшая жена?» — выкрикнул один репортёр, дерзко и грубо.

Выражение лица Юлиана не дрогнуло. Он проигнорировал вопрос. Он три года игнорировал вопросы о Серафиме. Она исчезла. Ни одной фотографии от папарацци. Ни одной транзакции по кредитной карте. Даже его частные детективы зашли в тупик. Словно земля поглотила её целиком.

Технически, она не была его «бывшей» женой. Документы о разводе всё ещё лежали в его сейфе, подписанные ею, но не подписанные им. Мелочная игра во власть, от которой он так и не отказался.

«Не обращай на них внимания, милый», — промурлыкала Елизавета, сжимая его бицепс. Её ногти впились в ткань. — «Они просто завидуют».

Юлиан почувствовал знакомую волну усталости. Он мягко, но твёрдо убрал её руку.

Внезапно над хаотичной толпой воцарилась тишина. Даже фотографы на долю секунды опустили камеры.

Подъехал автомобиль. Не лимузин. Винтажный Rolls-Royce Phantom, окрашенный в глубокий, полуночно-синий цвет. Это была машина, которая говорила о старых деньгах.

Дверь открылась.

Показалась нога.

Длинная. Стройная. Рельефные мышцы, обтянутые гладкой, сияющей кожей.

Из машины вышла женщина.

Фотовспышки словно сошли с ума. Шум стал оглушительным, как рой механической саранчи.

Она была высокой. На ней было изумрудно-зелёное платье, казалось, сшитое из жидкого шёлка. Облегающий крой «русалка» сковывал её шаг, превращая его в элегантное скольжение, а высокий разрез дразнил воображение. Цвет платья делал её кожу похожей на алебастр.

Её тёмные, насыщенного цвета красного дерева волосы были уложены в классические голливудские волны, ниспадавшие на одно плечо.

Она повернулась к толпе. Её лицо было... захватывающим дух. Высокие скулы, полные губы, накрашенные тёмно-ягодной помадой, и поразительные, пронзительные серые глаза.

Она не улыбалась. Не махала рукой. Она просто стояла, излучая холодную, величественную силу, рядом с которой Елизавета выглядела как ребёнок, нарядившийся в мамину одежду.

С другой стороны машины вышел мужчина. Это был Севастьян Королёв. Деловой соперник Юлиана. Владелец «Коул Фармасьютикалс».

Севастьян обошёл машину и предложил женщине руку. Она приняла её, её движения были плавными и грациозными.

«Кто она?» — пронёсся шёпот по толпе.

«Это модель?»

«Это невеста Севастьяна?»

Юлиан стоял на верху лестницы, глядя вниз. Он чувствовал себя парализованным. Его сердце пропустило удар, а затем забилось вдвое быстрее.

Он не знал этого лица. Не совсем. Оно было слишком точёным, слишком идеальным.

Но глаза.

Эти глаза он знал.

Они преследовали его.

«Кто это?» — прошипела Елизавета, её голос был пропитан мгновенной ревностью.

«Я не знаю», — пробормотал Юлиан. Он не мог отвести взгляд. Странное чувство дежавю нахлынуло на него, но он подавил его. Это было невозможно. Женщина, которую он знал, была мягкой, сломленной и невзрачной. Эта женщина была из стали и бриллиантов.

Женщина и Севастьян начали подниматься по лестнице. Когда они подошли ближе, женщина подняла глаза.

Её серые глаза встретились с глазами Юлиана.

На секунду время замедлилось. Шум толпы утих.

Юлиан ожидал увидеть восхищение. Похоть. То, как обычно смотрели на него женщины.

Вместо этого он не увидел ничего.

В её глазах не было тепла. Она смотрела на него так, как смотрят на предмет мебели. Пренебрежительно. Скучающе.

Она, не дрогнув, разорвала зрительный контакт и переключила внимание на Севастьяна, рассмеявшись над чем-то, что он прошептал. Звук её смеха был низким, с хрипотцой и мелодичным.

Юлиан почувствовал острую физическую боль отторжения, от которой у него почти перехватило дыхание.

«Пойдём внутрь», — резко сказал он, отворачиваясь от видения в зелёном.

Внутри Третьяковки Большой зал был превращён в сад из белых роз. Официанты разносили шампанское. В воздухе пахло дорогими духами и деньгами.

Серафима Стрельцова взяла бокал шампанского. Она не пила. Просто держала его за ножку, поворачивая в свете.

«Ты парализовала всё движение», — прошептал ей на ухо Севастьян. — «Мне кажется, Юлиан перестал дышать».

«Пусть задыхается», — ответила Серафима. Её голос был спокоен, но пульс учащённо бился. Снова увидеть его... это было труднее, чем она думала. Не потому, что она его любила. А потому, что гнев был всё ещё так свеж.

«Он что-то подозревает», — заметил Севастьян. — «Он пялился».

«Он пялится, потому что он нарцисс, а я — единственное в этой комнате, чем он не владеет», — поправила Серафима. — «Он меня не узнаёт. Он никогда толком и не смотрел на меня, когда мы были женаты».

Она окинула взглядом зал. Она увидела лица женщин, которые раньше насмехались над ней в загородном клубе. Миссис Хмельницкая. Сёстры Трошевы.

Теперь они все смотрели на неё, перешёптываясь, умирая от желания узнать, кто эта новая «светская львица».

«Серафима!» — раздался пронзительный голос.

Это была Елизавета. Она притащила с собой Юлиана. Она не могла сдержаться. Ей нужно было пометить свою территорию.

Юлиан выглядел так, будто его заставили, но его глаза были прикованы к Серафиме. Он изучал её, ища что-то, чему не мог дать названия.

«Здравствуй, Севастьян», — сказал Юлиан напряжённым голосом. Он посмотрел на Серафиму. — «Не думаю, что нас представляли друг другу».

Севастьян улыбнулся хищной ухмылкой. «Юлиан. Елизавета. Это моя спутница на сегодняшний вечер».

Он сделал паузу для эффекта.

«Серафима Стрельцова, но вы также можете называть меня Серафима Долгорукова».

Юлиан замер.

Имя ударило его, как физический удар. Серафима.

Он уставился на неё. Он искал лишний вес. Искал сыпь. Искал страх.

Ничего из этого не было. И всё же... это имя.

«Долгорукова?» — повторил Юлиан. — «Родственница лорда Долгорукова?»

«Его крестница», — ответила Серафима. Её голос был ровным, лишённым заикания, которое появлялось у неё раньше, когда он был рядом.

«Серафима», — снова произнёс Юлиан. Он пробовал имя на вкус. На вкус оно было как пепел и сожаление.

«Распространённое имя», — холодно сказала Серафима. — «Но, полагаю, у нас есть нечто общее, мистер Золотов. Или, вернее... кое-кто».

Она посмотрела на Елизавету. Её взгляд был точен, как скальпель хирурга. Он одним махом вскрыл неуверенность Елизаветы.

«Мне нравится ваше платье», — солгала Серафима. — «Оно такое... смелое».

Елизавета покраснела.

Юлиан не заметил Елизавету. Он смотрел в глаза Серафимы. Они были того же серого цвета. Точно такого же оттенка серого, как у его бывшей жены.

Но это было невозможно. Его бывшая жена была развалиной. Эта женщина была королевой. А Долгорукова? Семья Ванс не имела никаких связей с британской аристократией. Это должно быть совпадение. Жестокое, издевательское совпадение.

«Мы встречались?» — спросил Юлиан. Вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел его остановить. Он не спрашивал вежливо; он прощупывал почву.

Серафима улыбнулась. Улыбка не коснулась её глаз.

«Не думаю, мистер Золотов. Такого мужчину, как вы, я бы запомнила».

Она повернулась к Севастьяну. «Мне нужно подышать. Отчаяние в этом углу немного удушает».

Она ушла, оставив Юлиана стоять, сжимая свой бокал так сильно, что хрустальная ножка вот-вот могла сломаться.