От любви к ненависти: Его падение

На лице Руслана промелькнуло что-то нечитаемое — замешательство, может быть, даже обида, — прежде чем он скрыл это за своей обычной уверенностью.

— Что ж, хорошо, — сказал он, выдавив улыбку. — Я прикажу персоналу приготовить для Алины гостевую комнату. — Затем он повернулся к ней и начал перечислять ее предпочтения в мучительных подробностях. — Она любит шелковые простыни, аромат лаванды и пьет только газированную воду из определенного источника в Италии. Убедитесь, что на кухне все это есть.

Я слушала, и мое сердце было холодным, тяжелым камнем в груди. Он знал каждое из ее нелепых предпочтений, но, вероятно, не мог вспомнить, предпочитаю ли я утром кофе или чай.

— Мне нужно работать, — сказала я, поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты. Моя собственная архитектурная студия была моим единственным убежищем в этом доме лжи.

— Арина! — Голос Алины был сладким, приторным нытьем. — Не уходи. Останься, поговори со мной.

Руслан обнял ее, утешая.

— Не обращай на нее внимания, Алина. Она всегда зарывается в свою работу. — Затем он посмотрел на меня, его тон стал жестче. — Арина, будь хорошей хозяйкой. Алина — наша гостья.

Он сказал это так, будто говорил о незнакомке, а не о женщине, которая тайно была его женой, женщине, которая спала в его постели. Он ожидал, что я, замена, буду любезно угождать оригиналу.

Горечь была такой острой, что я чуть не задохнулась. Я вспомнила, как мы впервые въехали в этот дом. Он перенес меня через порог, шепча обещания любви и защиты на всю жизнь. Он клялся, что никто никогда меня не обидит.

Какой лжец.

— Ты прав, — сказала я опасно спокойным голосом. — Алина — твоя гостья. Ты и должен обустроить ее комнату.

Я ушла, не дожидаясь ответа.

Алина издала тихий, обиженный звук.

— Руслан, она так груба со мной.

— Это просто фаза, — услышала я его голос, полный снисходительной нежности. — Я ее просто избаловал. Не волнуйся, я с ней поговорю. Ты можешь остаться сегодня в моей комнате со мной.

Я дошла до своей студии и закрыла дверь, звук их тихого смеха эхом разнесся по коридору. Я прислонилась к прохладному дереву, глаза защипало от слез, которые я отказывалась проливать.

Я не была женой. Я не была даже другой женщиной. Алина была женой, зарегистрированной в трасте много лет. Я была той, кто пришел позже, той, кого использовали.

В этой истории я была любовницей.

Я вытерла глаза и расправила плечи. Я не буду плакать по нему. Больше никогда.

Позже я была в небольшом семейном святилище, которое я устроила в тихом алькове рядом с главной библиотекой. Сегодня была годовщина смерти моей бабушки. Она была единственной семьей, которую я по-настоящему знала, той, кто вырастил меня и поощрял мою страсть к архитектуре.

Резкий грохот из коридора заставил меня подпрыгнуть.

Я выбежала и увидела стоящую там Алину с ухмылкой на лице. У ее ног на полу лежали осколки фарфоровой урны, в которой хранился прах моей бабушки. Серый, крупный пепел был рассыпан по полированному полу.

Она сделала это нарочно. Ее глаза встретились с моими, и ухмылка превратилась в торжествующую гримасу.

Белая, раскаленная ярость, какой я никогда раньше не испытывала, захлестнула меня. Не думая, я бросилась вперед, и моя рука с громким, резким шлепком встретилась с ее щекой.

— Как ты смеешь? — закричала я, мой голос был хриплым от боли и ярости. — Она мертва! Что она тебе сделала?

Руслан прибежал на шум. Он увидел Алину, на щеке которой расцветало красное пятно, по лицу текли слезы.

— Арина, мне так жаль! — закричала Алина жалким, плаксивым голосом. — Я просто смотрела на нее, и она выскользнула. Я заплачу за нее! Я куплю тебе новую!

Руслан даже не посмотрел на меня. Он бросился к Алине, его лицо было маской ярости, направленной исключительно на меня. Он оттолкнул меня назад, сильно.

— Какого черта с тобой не так? — взревел он, защитнически обнимая Алину.

— Она сделала это нарочно! — крикнула я, указывая дрожащим пальцем на беспорядок на полу. — Это прах моей бабушки!

Руслан взглянул на пол, затем снова на меня, его глаза были холодными.

— Это разбитая ваза, Арина. Не устраивай сцен.

Он забыл. Он забыл, что сегодня день ее смерти. Он стоял со мной на ее похоронах, держа меня за руку, и клялся на ее могиле, что будет заботиться обо мне вечно. Еще одна ложь.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась? — спросила я опасно тихим голосом. — За что? За то, что защищала память своей бабушки?

— Не упрямься, — рявкнул он, его терпение лопнуло. Он видел во мне препятствие, проблему, которую нужно было решить, чтобы он мог утешить свою настоящую любовь.

Он решил наказать меня. Он схватил меня за руку и потащил по коридору к маленькой, без окон кладовке в подвале.

— Ты посидишь здесь, пока не научишься быть послушной, — сказал он ледяным голосом.

Он знал, что у меня клаустрофобия. Детская травма, о которой я рассказала ему в момент уязвимости. Он использовал мой самый глубокий страх против меня.

Когда он втолкнул меня в темноту, я наконец поняла. Я не была частью его семьи. Я не была даже гостьей. В этом доме, в его жизни, я была пленницей. Посторонней, которую можно было наказать и выбросить по его прихоти.

Тяжелая дверь захлопнулась, и замок щелкнул, заперев меня в удушающей темноте.