Отвергнутая Омега: Восхождение Истинной Луны

От лица Элары Вэнс:

Хватка воинов была подобна железным тискам на моих руках, когда они тащили меня из Великого зала. Взгляды стаи провожали меня, в них смешивались презрение и болезненное любопытство. Мое достоинство было публично растоптано, оставив меня беззащитной и уязвимой.

Они не повели меня в лазарет. Они потащили меня вверх по лестнице на верхний этаж, в покои, которые я занимала три года. Они примыкали к покоям самого Альфы — постоянное, мучительное напоминание о близости, которую мы разделяли в пространстве, но не в душе. Ефим ни разу не провел здесь и ночи. Эта комната была памятником его отвержению, наполненным призраками моих собственных одиноких надежд.

За нами вошел Финниан со свитком в руке. Его лицо было сама деловитость.

— По приказу Альфы, — заявил он ровным голосом, — перед вашим... отбытием все предметы, принадлежащие Стае Чернолесья, должны быть сданы.

Две омеги-волчицы, которых я смутно узнала, вошли следом за ним. Однако их взгляды были отнюдь не смутными. В них горело злорадство, которое я наблюдала годами. Я с содроганием поняла, что одна из них — Лира Торн, младшая сестра Серафины. Она всегда смотрела на меня так, будто я была пятном на светлой памяти ее святой сестры.

Лира направилась прямо к моему шкафу и начала вытаскивать платья. Она подняла простое синее платье, мое любимое, а затем бросила его на пол и впечатала каблук в мягкую ткань.

— Такая ткань, — презрительно усмехнулась она, ее голос сочился ядом. — Что такая ничтожная омега, как ты, делает с такой прекрасной вещью?

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Мне хотелось выпустить Лиру наружу, зарычать и дать отпор, но я знала, что это бессмысленно. Это лишь доставило бы им большее удовлетворение. Я прикусила язык, и мое молчание стало тонким щитом от их жестокости.

Финниан начал зачитывать список, его голос звучал монотонно.

— Покои и вся их обстановка являются собственностью стаи. Вся одежда, предоставленная стаей, все продовольственные пайки, кристалл связи...

Пока он говорил, другая омега подошла ко мне. Резким рывком она сорвала с моей шеи маленький серебряный кулон. Это был подарок, который Ефим преподнес мне на мой первый день рождения в стае — холодная и безличная эмблема волка Чернолесья. Он подарил его из чувства долга, а не из привязанности. Я не почувствовала утраты, когда его забрали.

Лира с наслаждением руководила разграблением, ее острые голубые глаза ничего не упускали. Они опустошили мои ящики, конфисковали книги, забрали даже те немногие монеты, что я сберегла. Это было планомерное стирание моего существования здесь.

Наконец, они приказали мне раздеться. Меня заставили снять одежду, в которой я была, и надеть грубую, колючую тунику и штаны из мешковины — униформу слуг самого низкого ранга.

Когда я стояла там, лишенная всего, взгляд Лиры упал на мое запястье. На простой, темный браслет без украшений, который я всегда носила. Он был сделан из странного, не отражающего свет черного дерева.

— Что это за дрянь? — спросила она, потянувшись к нему.

— Ничего, — ответила я тихим и ровным голосом, отдернув руку. — Он ничего не стоит.

Финниан взглянул на него с пренебрежением.

— Оставь. Это не собственность стаи и похоже на какой-то хлам.

Мое сердце, которое, как я думала, перестало что-либо чувствовать, подпрыгнуло от чистого, неподдельного облегчения. Браслет принадлежал моей матери. Это был Знак Матроны, символ власти в Стае Лунного гребня. Это было единственное, что у меня осталось от моей настоящей жизни, от моей настоящей личности. И они его не заметили.

Незаметно для них Ефим наблюдал за всем этим на мониторе в своем кабинете. Он убеждал себя, что это был необходимый, чистый разрыв. Вопрос дисциплины в стае. Но когда он увидел, как Лира Торн наступает на мое платье, низкий, гортанный рык заклокотал в его груди. Его волк, Фенрир, был в ярости. Незнакомый прилив ярости и желания защитить захлестнул его с такой силой, что заставил вскочить на ноги.

Он с силой выключил монитор, экран погас. Он мерил шагами кабинет, и ощущение неправильности происходящего зудело под кожей. Он сказал себе, что его разозлило неуважение Лиры к собственности стаи, а не оскорбление в мой адрес. Ложь, и притом весьма неубедительная.

Вернувшись в покои, как только все ценное было вынесено, меня вытолкали за дверь. Покои больше не были моими. Мне некуда было идти. Воины вели меня все ниже, ниже и ниже, мимо главных этажей, мимо кухонь, в сырой, затхлый подвал.

Здесь жили омеги без ранга. В большом, переполненном общежитии. Воздух был густым от запаха пота, сырости и отчаяния. Когда я вошла, за мной последовала волна шепота и смешков.

— Смотрите, это та, что думала стать Луной.

— Похоже, Альфа наконец-то от нее устал.

Я проигнорировала их, найдя пустую шаткую койку в дальнем углу. Я натянула на голову тонкое, ветхое одеяло, пытаясь отгородиться от мира. Мое плечо снова начало кровоточить, тупое, влажное тепло просачивалось сквозь грубую мешковину. Теперь для меня не будет врача стаи. Мне придется полагаться на свою собственную, медленную, усиленную волчью регенерацию.

В удушающей темноте я сжимала деревянный браслет на запястье. Это все, что у меня теперь было. Это и новоиспеченная клятва, которую я дала себе. Каждое унижение, каждую каплю боли, которую они причинили мне сегодня, я однажды верну им. Десятикратно.

Позже Финниан доложил Ефиму.

— Все сделано, Альфа. Ее перевели в квартал омег. — Он сделал паузу. — Она была спокойна. Не плакала и не умоляла.

Ефим, стоя у окна, не обернулся. Новость о моем самообладании, об отсутствии истерики, не принесла ему ожидаемого удовлетворения. Напротив, это тревожное, раздражающее чувство усилилось. Он ожидал слез. Он ожидал мольбы. Мое тихое принятие судьбы ощущалось как потеря контроля, которую он не мог объяснить.

Ее спокойствие... оно выбивало из колеи.