Отречённая наследница: Возрождение из мафиозной тюрьмы

Алина

Два дня. Мне нужно было продержаться два дня.

Я нашла работу посудомойкой в захудалой столовой в нескольких километрах от особняка. Горячая вода и едкое мыло ощущались как очищение, как покаяние за грех, которого я никогда не совершала. Работа была монотонной, изнурительной. И в тихом гуле столовой, впервые за семь лет, я почувствовала проблеск чего-то, что могло быть свободой.

Пустота позволила воспоминаниям хлынуть потоком. Отец, дарящий Кире новый спорткар на ее шестнадцатилетие, пока я работала после школы, чтобы позволить себе краски. Мать, покупающая ей дизайнерские платья для приемов, на которые меня никогда не приглашали. Фаворитизм не был новостью, но расстояние придало ему гротескную ясность.

На вторую ночь, как раз когда моя смена заканчивалась, звякнул колокольчик над дверью столовой.

Там стоял Дмитрий, держа в руках маленькую белую коробку. Он выглядел до боли неуместно среди треснувших виниловых диванов и липких полов.

— С днем рождения, Аля, — сказал он так тихо, что его голос почти утонул в шипении гриля. Он поставил коробку на прилавок. Это был торт «Птичье молоко», мой любимый с детства.

Я уставилась на него, и всплыло другое воспоминание, острое и горькое. Воспоминание о том, как я продала бесценную старинную картину моей бабушки — часть моего собственного приданого — чтобы анонимно дать Дмитрию стартовый капитал для его первого легального предприятия. Именно это предприятие укрепило его власть, сделало его тем, кем он был сегодня.

Кира и за это присвола себе все заслуги. Она преподнесла ему «инвестицию» как подарок, позиционируя себя как его партнера в его восхождении. Еще одна ложь, которую он проглотил целиком.

— Я больше не люблю «Птичье молоко», — сказала я ровным, пустым голосом. Я подвинула коробку обратно к нему.

Его челюсть напряглась. Прежде чем он успел что-то сказать, его телефон зазвонил пронзительным, требовательным звуком. Он ответил, и кровь, казалось, отхлынула от его лица, оставив его резкой, бледной маской.

— Что значит, она на крыше? — прорычал он в трубку.

Он посмотрел на меня, его глаза умоляли о чем-то, чего я больше не могла ему дать.

— Аля, я...

— Иди, — сказала я, поворачиваясь обратно к раковине, полной грязной посуды. — Ты ей нужен.

Он колебался, его взгляд метался между мной и дверью. Разрывался. Затем, как и всегда, он выбрал ее. Он выбежал из столовой, оставив торт на прилавке.

Я знала, что Кира не собиралась прыгать. Это был просто спектакль. Еще один просчитанный акт в затянувшейся драме ее жизни, маневр, чтобы снова натянуть на него поводок и напомнить о своей мнимой хрупкости.

Я взяла еще одну тарелку и погрузила ее в мыльную воду. Хаос их мира казался таким далеким. Все, что осталось, — это глубокое, пустое изнеможение.