Слишком поздно, мой бывший – наследник мафии

Арина POV:

Через несколько дней зазвонил мой телефон. Это был Егор. Его голос был пронизан отрепетированной паникой, от которой у меня по коже поползли мурашки.

«Арина, это Кристина», — сказал он. «Произошел… несчастный случай. Она упала, ударилась головой. Мы едем в травмпункт».

Наверное, семейная разборка пошла не по плану. Послание конкурентам, которое задело «приближенную». Я не почувствовала ничего, кроме глубокого, леденящего безразличия.

«С ней все в порядке?» — спросила я, мой голос был идеальной имитацией беспокойства. Я стала очень хорошей актрисой.

«Я не знаю. Мне нужно, чтобы ты приехала туда», — сказал он. «Пожалуйста». Эта мольба была частью шоу. Обеспокоенный жених, обращающийся к своей забытой любви во время кризиса.

Я поехала, потому что роль, которую я играла, этого требовала. Я нашла его в приемном покое, он драматично расхаживал, пока Кристину осматривали. Он разыгрывал спектакль для медсестер, для своих бойцов, маячивших у дверей, рассказывая, какой она ему дорогой «друг». Он пытался поднять ее статус, сделать ее достаточно важной, чтобы оправдать присутствие будущего главы клана.

Мой телефон завибрировал. Напоминание в календаре. «Егор - Повторный прием у невролога». Это был плановый осмотр для любого высокопоставленного члена семьи, проверка его самого важного актива: его разума. Разума, который якобы был поврежден.

Я подошла к нему, сохраняя мягкое выражение лица.

«Егор, у тебя через час прием у невролога».

Он пренебрежительно махнул рукой.

«Отмени. Я не могу оставить Кристину. Это экстренная ситуация».

Верность была всем в нашем мире. Превосходство верности — это не рекомендация, это заповедь. Верность семье, своей роли, будущему. Выбирая свой роман вместо обязанностей наследника, он плевал на эту заповедь. Он говорил своим бойцам, своему отцу, всем, что его личные прихоти важнее самой семьи.

Позже, сидя на жестком пластиковом стуле в приемном покое, мой телефон начал светиться. Серия сообщений с неизвестного номера. Фотографии. Егор и Кристина целуются в его машине. Егор и Кристина в клубе, ее руки на нем. На них стояли временные метки последних нескольких недель. Это была преднамеренная, злобная атака, организованная им и исполненная ею.

Я смотрела на снимки с бесстрастным лицом. Затем я методично удалила каждую фотографию и заблокировала номер. Это было похоже на то, как подметать осколки стекла голыми руками.

Но позже, одна в своей машине, когда стерильный запах антисептика все еще цеплялся за мою одежду, всплыло воспоминание. Егор, два года назад, когда у меня был грипп. Он просидел со мной три дня, кормил меня супом, читал мне, его беспокойство было таким настоящим, таким нежным.

Это тоже был спектакль? Хоть что-то из этого было правдой?

Острая, скручивающая боль пронзила мой живот. Эта боль была не по тому мужчине, которым он стал сейчас, а по той глупой, доверчивой девушке, которой я была раньше. Птичке в клетке, которая верила песням, что он ей пел.

Впервые с тех пор, как я услышала тот телефонный разговор, по моей щеке скатилась одна-единственная слеза. Она была горячей от ярости. Это была не слеза по нему. Это был погребальный костер для той дуры, которой я была.

Неделю спустя Майя затащила меня на вернисаж в галерею. И, конечно, они были там. Егор и Кристина, неразлучные, его смех эхом разносился по стерильно-белому залу. Он выставлял ее напоказ, бросая прямой вызов авторитету своего отца и моему положению.

Он прошел мимо меня, чтобы взять напиток в баре.

«Тебе красное?» — спросил он по привычке, прежде чем осечься. «Ой, прости. Я забыл».

Но он не забыл. Не совсем. У меня аллергия на красное вино, деталь, похороненная под семью годами воспоминаний, которых у него якобы не было. На мгновение мое сердце дрогнуло. Глупый, полный надежды трепет.

Затем он повернулся к Кристине, протягивая ей бокал, его лицо снова стало пустой маской вежливого замешательства.

Это не имело значения. Оговорка ничего не меняла. Его манипуляция была игрой, в которую я больше не играла.