Жена мафиози, недостойная наследника

От лица Екатерины:

На следующий день после вечеринки в моей душе поселилась холодная, ясная цель. Я больше не была женой, борющейся за мертвый брак; я была королевой, планирующей тихий переворот. Донат, при всей своей угасающей силе, был человеком, который ценил верность и порядок превыше всего. Еще до этого кошмара с Аней он видел трещины в своем сыне. Он подготовил запасной вариант, план «очищения» для меня, на случай, если случится худшее. Путь к отступлению. Теперь я его активировала. Одного зашифрованного сообщения было достаточно. Новая личность и сеть заграничных счетов начали формироваться в тени, ожидая меня. Это было не чувство печали, а леденящее, волнующее чувство освобождения.

Моим первым актом разрыва стало колье. Бриллианты Орловых. Тяжелое, богато украшенное украшение, передававшееся из поколения в поколение, которое носили жены лидеров семьи. Годами оно ощущалось как ошейник. Я положила его в бархатную шкатулку, поехала в старую православную церковь в центре и оставила в ящике для анонимных пожертвований. Пусть достанется Богу. Это было нарушенное обещание, символ жизни, которую я теперь стирала.

Вернувшись в пентхаус, я развела небольшой огонь в мраморном камине. Одно за другим я скармливала ему наши воспоминания. Фотографии с нашей свадьбы, письма, которые он писал мне в первые дни, засушенная роза с нашей первой годовщины. Я смотрела, как края скручиваются и чернеют, как лица превращаются в пепел. Я выжигала яд, прижигала рану.

Саша вернулся поздно той ночью и обнаружил, что серебряная рамка на нашей прикроватной тумбочке пуста.

«Где наша свадебная фотография?» — спросил он, слегка нахмурившись.

«Я отдала ее в багетную мастерскую», — солгала я, мой голос был гладким, как шелк. «Стекло треснуло».

Он принял это без тени сомнения, его мысли были уже где-то далеко. Он был слишком поглощен собственной ложью, чтобы заметить мою. Он думал лишь о том, как использовать меня, свою идеальную жену, чтобы поддерживать фасад стабильного лидера.

Его следующим шагом стала «вечеринка в честь моего дня рождения». Это было приказное представление, вызов для каждого важного члена семьи Орловых в наш дом, чтобы засвидетельствовать наш «идеальный союз». Стоять рядом с ним в сшитом на заказ платье от Dior, принимать поцелуи в щеку и поздравления с моим вымышленным счастьем, было самым глубоким унижением в моей жизни. Я была реквизитом в его пьесе.

А потом пришла она.

Аня вошла в мой дом в красном платье, откровенной копии того, что я надевала на гала-вечер в прошлом году. Ее сопровождал один из молодых бригадиров Саши. Ее присутствие высосало воздух из комнаты. Жена одного из старших бригадиров, женщина, знавшая меня много лет, прищурилась, глядя на нее.

«Боже мой, — пробормотала она мужу, достаточно громко, чтобы я услышала. — Она выглядит в точности как молодая Екатерина».

Саша, вечный актер, провел Аню в толпу. «Все, — объявил он с очаровательной улыбкой, — я хотел бы представить вам дальнюю родственницу семьи, Аню». Он представил ее, но его рука задержалась на ее талии, жест собственничества, настолько откровенный, что это было оскорблением. Он выставлял свою любовницу напоказ перед всей семьей, в моем доме, на моем «дне рождения».

Я двигалась сквозь толпу, моя улыбка застыла на лице, но уши были навострены. Я услышала, как двое бригадиров тихо переговариваются у бара.

«...видел их на явочной квартире в центре почти каждый вечер», — сказал один.

«Он стал неосторожен, — ответил другой. — Пахан не потерпит такого неуважения к жене. Это показывает слабость».

Это была не просто интрижка. Это был долгий, просчитанный роман. Весь мой брак, мое положение «идеальной королевы», было ложью с самого начала. Я была политической пешкой, красивым предметом декора для укрепления его власти, и теперь мой срок годности истекал.

Я наблюдала за ними с другого конца комнаты. Саша что-то шептал Ане на ухо, ее голова была откинута назад в грубом смехе. Он был так поглощен своим дешевым огнем, что не видел льда, который образовывался вокруг него. Он не понимал, что мое молчание — это не покорность.

Это был обет. Обет молчания, который закончится его крахом и моей свободой.