Слишком поздно для сожалений: Возвращение тайной наследницы

Я расставляла лилии для вечеринки в честь своей помолвки, когда позвонили из больницы. Сказали, укус собаки.

Мой жених, Сергей Смирнов, должен был быть в Чикаго по делам. Но на мой панический звонок он ответил с горнолыжного склона в Аспене, а на фоне раздавался смех моей лучшей подруги, Софьи.

Он сказал мне не волноваться, что травма у мамы — это всего лишь царапина. Но когда я приехала в больницу, я узнала, что на мою маму, страдающую диабетом, напал непривитый доберман Софьи. Я написала Серёже, что у неё отказывают почки, что, возможно, придётся ампутировать ногу.

Его единственный ответ: «Софья в истерике. Она ужасно себя чувствует. Успокой её для меня, хорошо?»

Через несколько часов Софья выложила фото, где Серёжа целует её на горнолыжном подъёмнике. Следующий звонок был от врача, который сообщил, что сердце моей матери остановилось.

Она умерла в одиночестве, пока мужчина, клявшийся защищать меня, был в романтическом отпуске с женщиной, чья собака убила её. Ярость внутри меня не обжигала; она превратилась в глыбу льда.

Я не поехала обратно в пентхаус, который он мне подарил. Я поехала в пустой дом своей матери и сделала звонок, который не делала пятнадцать лет. Своему отцу, с которым я давно не общалась, человеку, чьё имя в мире Сергея было страшилкой: Дону Мирону Громову.

— Я возвращаюсь домой, — сказала я ему.

Моя вендетта будет не кровавой. Она будет вендеттой стирания. Я уничтожу свою жизнь здесь и исчезну так бесследно, будто меня никогда и не существовало.

Chapter 1

От лица Арины «Рины» Родиной:

Звонок из больницы раздался, когда я расставляла цветы для вечеринки в честь помолвки; сказали, укус собаки. Час спустя смех моего жениха доносился с горнолыжного склона в Аспене, и он говорил мне не волноваться, пока моя мать умирала.

Запах лилий был густым, почти удушающим, он заполнял белоснежную квартиру, которую предоставил мне Сергей Смирнов. Я подрезала стебли нового букета, и чёткий хруст зелени под лезвиями секатора был приятным, ритмичным звуком в тишине. Вся моя жизнь строилась на ритме, на поддержании идеальной, безмятежной видимости, которую ожидали от будущей жены наследника семьи Морозовых.

Мой телефон завибрировал на мраморной столешнице, на экране высветился незнакомый номер. Я вытерла влажные руки о джинсы, прежде чем ответить.

— Алло?

— Это Арина Родина? — спросил резкий, деловой голос.

— Да, это я.

— Госпожа Родина? Это из «Свято-Михайловского». С вашей матерью, Евой, произошёл несчастный случай.

Секатор выскользнул из моей руки и с громким стуком упал на пол.

Холодное, острое чувство, будто я проглотила стекло, пронзило мой желудок.

— Какой случай? Что случилось? — потребовала я ответа, мой голос стал напряжённым.

— Её доставили с глубокой рваной раной на ноге. Укус собаки. Вам нужно приехать как можно скорее.

Ключи. Мне нужны были ключи. Я схватила сумочку, мысли лихорадочно метались. Укус собаки? Моя мама до смерти боялась собак. Она бы и близко к ним не подошла. Должно быть, бродячая, нелепая случайность.

Моим первым инстинктом, выработанным за пять лет в этом мире, было позвонить Сергею. Он был моей опорой, моим защитником, человеком, который должен был стать следующим `Capo di tutti capi`, боссом всех боссов. Его власть была щитом, и сейчас он был мне нужен.

Он ответил на четвёртый гудок, на фоне завывал ветер.

— Рина? Всё в порядке, малышка?

— Серёжа, это мама, — сказала я, слова вылетали панической скороговоркой. — Она в «Свято-Михайловском». Её укусила собака.

Знакомый смех, звонкий и высокий, как треснувшее стекло, слабо донёсся из трубки. Софья. Моя лучшая подруга. Моё сердце сжалось.

— Эй, помедленнее, — сказал Серёжа с тем снисходительным спокойствием, которое он использовал, когда я становилась «эмоциональной». — Укусила собака? Уверен, это просто царапина.

— Сказали, что рана серьёзная. «Свято-Михайловский»… это семейная клиника, Серёжа. Это серьёзно. — Морозовы не пользовались государственными больницами. У них были свои собственные учреждения, незаметные и эффективные, для решения… профессиональных рисков их бизнеса. Если моя мать оказалась там, значит, это была не мелочь.

— Это же на другом конце города, — пожаловался он с ноткой раздражения в голосе. — Что она там делала?

— Я не знаю. Я еду туда сейчас.

Он вздохнул — этот звук означал, что он с кем-то советуется. — Софья говорит, что мы не сможем вылететь раньше утра. Снег сильно валит.

Снег. Он сказал мне, что едет на деловую конференцию в Чикаго. Короткая, двухдневная поездка, чтобы наладить новую линию поставок для его легального прикрытия — империи «Судоходная компания Морозовых».

Мой голос прозвучал шёпотом:

— Ты в Аспене?

— Да, малышка, сделка в Чикаго закрылась раньше. Софья уговорила меня немного отдохнуть. Мы это заслужили. — Его тон был лёгким, беззаботным.

Холодный, тяжёлый и удушающий ужас осел у меня в груди. Он катался на лыжах. С ней. Пока моя мать была в больнице.

— Серёжа, она в больнице, — повторила я, надеясь, что эти слова как-то пробьются сквозь его блаженный отпуск.

— Я знаю, и я вернусь, как только смогу. Что ты хочешь, чтобы я сделал отсюда, Рина? Я же не могу остановить метель. — Его логика была холодной, неопровержимой и абсолютно лишённой утешения.

Я ничего не сказала. Я не могла.

— Слушай, — вздохнул он, звук трещал от нетерпения. — Позвони моему водителю. Он тебя отвезёт. Держи меня в курсе. Софья зовёт меня, мы собираемся на чёрную трассу.

Он повесил трубку. Линия замолчала, оставив лишь звук моего собственного прерывистого дыхания.

Софья. Она была там. Конечно, она была там.

Дорога была размытым пятном из пробок и мокрых от дождя улиц. Я нашла маму в стерильной отдельной палате, у её кровати стоял мрачный врач.

— Госпожа Родина, — начал он усталым голосом. — Рана у вашей матери глубокая.

— Что случилось? Что за собака?

Врач замялся, глядя в свою карту. — По словам женщины, которая была с ней, ваша мать напугала собаку. Добермана. Он принадлежит госпоже Софье Лебедевой.

Мир накренился. Воздух вышел из моих лёгких одним беззвучным вздохом. Собака Софьи. Платон.

— Собака не была привита, — продолжил врач тихим голосом. — Мы обеспокоены возможностью инфекции, особенно учитывая анамнез вашей матери.

Моя кровь застыла в жилах.

— Она диабетик, — слова были едва слышным шёпотом.

Его лицо стало серьёзным.

— Это значительно всё усложняет. Нам придётся очень внимательно следить за любыми признаками сепсиса.

У меня затряслись руки. Я знала эту собаку. У Платона уже была история. В прошлом году на одной из вечеринок Софьи он набросился на официанта. Софья отшутилась, сказав, что мужчина его спровоцировал. Она клялась, что собака идеально выдрессирована.

Я сидела у кровати матери, её рука была прохладной в моей. Она была бледной, её дыхание — поверхностным. Она пошевелилась, её веки дрогнули и открылись.

— Рина, милая, — пробормотала она. — Это был несчастный случай. Платон не хотел.

Даже сейчас она защищала их. Защищала моё будущее.

Мой телефон завибрировал от сообщения от Серёжи. `Как она?`

Мои пальцы дрожали, когда я печатала. `Это была собака Софьи. Он не привит. У мамы диабет, они боятся сепсиса.`

Появились три точки, исчезли, затем появились снова. Прошла минута.

Наконец, пришло сообщение. `Софья в истерике. Она ужасно себя чувствует. Успокой её для меня, когда увидишь, хорошо? Она очень чувствительная.`

Я смотрела на эти слова, и медленная, жгучая ярость нарастала в моей груди. Он беспокоился о Софье.

Я не ответила.

Следующие двадцать четыре часа я не отходила от матери. У неё подскочила температура. Врачи заговорили о септическом шоке. Я снова попыталась позвонить Серёже, но попала на голосовую почту.

`У неё отказывают почки. Возможно, придётся ампутировать ногу,` — оставила я сообщение, мой голос срывался.

Никакого ответа.

Той ночью, бездумно листая ленту в телефоне, я увидела это. Фотографию, которую Софья выложила час назад. Это было селфи, где они с Серёжей на горнолыжном подъёмнике, их раскрасневшиеся лица улыбались в камеру. Он целовал её припорошённую снегом щеку. Подпись гласила: `Лучшая спонтанная поездка! `

Ярость больше не жгла. Она превратилась во что-то холодное и твёрдое, в глыбу льда, образовавшуюся вокруг моего сердца.

Звонок от врача раздался в 3:17 ночи. Её сердце остановилось. Реанимировать не удалось.

Её не стало.

Моя мама, единственный человек в мире, который любил меня безоговорочно, ушла.

А Сергей Смирнов, мой жених, будущий дон самой могущественной Семьи на Восточном побережье, был в Аспене. С ней.

Я держала руку матери, пока она не остыла. Я вышла из больницы, когда начало всходить солнце, и серый утренний свет показался мне оскорблением. Я не поехала обратно в квартиру, которую дал мне Серёжа. Я поехала в маленький домик, где выросла, в дом, который мама оставила мне.

Я заперла за собой дверь, звук засова эхом разнёсся по тихому дому. Мой первый звонок был не Сергею. Он был по номеру, который я не набирала пятнадцать лет. Номеру моего отца, человека, который исчез из моей жизни, оставив лишь нарушенные обещания. Дону Мирону Громову.

Он ответил на второй гудок, его голос был сонным.

— Арина?

— Её больше нет, — прошептала я, слова ломались у меня в горле. — Папа… мамы больше нет.

На линии повисла тяжёлая тишина, затем послышался глубокий, прерывистый вздох.

— Мне так жаль, mia cara. Мне так жаль.

— Я ухожу от него, — сказала я, и это решение затвердело внутри меня, стало чем-то нерушимым. — Я еду в Нью-Йорк.

— Всё, что угодно, — сказал он голосом, полным эмоции, которую я не смогла распознать. — Всё, что тебе понадобится. Я буду рядом.

Я закончила разговор.

В холодном свете зари в моём сознании сформировалось решение, ясное и острое. Дело было уже не в гневе. Дело было в справедливости. В вендетте. Не кровавой, а вендетте стирания. Я разберу свою жизнь здесь по кусочкам. Я исчезну из мира Сергея Смирнова так бесследно, что будет казаться, будто меня никогда и не существовало. Я сожгу всё дотла, но не спичкой, а своим отсутствием.