Сокровище Короля Ликанов

От лица Регины:

Тяжёлый глухой топот сапог эхом прокатился по узкому, прогнившему коридору, полым звуком, от которого дрожали сами кости этого богом забытого места. Резкий луч света вонзился сквозь щели моей темницы, полоснув по заляпанному грязью полу. Зазвенели ключи, затем раздался протяжный скрип ржавых петель. Дверь камеры распахнулась с жалобным, протестующим всхлипом.

Я даже не стала поворачивать голову.

Не имело значения, кто пришёл за мной. Теперь они все сливались в одно размытое пятно.

Здесь не было окон. Ни часов, ни малейшей возможности понять, день сейчас или ночь.

«Эй, ты ещё не сдохла?» – гаркнул Тарас, и его голос отскочил от каменных стен, как битое стекло. Я услышала глухой стук – рядом со мной уронили поднос.

«А ты крепкая сучка, ничего не скажешь, – пробормотал он почти с уважением, прежде чем плюнуть на пол. – Три года прошло, прикинь? Эта грёбаная яма воняет хуже гниющей канализации. В последний раз я сюда спускаюсь, помяни моё слово».

Три года.

Эти слова скользнули в мой разум, как отравленный клинок, но я ничего не почувствовала.

Неужели прошло столько времени? Неужели время забыло обо мне так же, как и весь мир?

Тарас покачал головой и, шаркая, ушёл, пока звук его шагов не был поглощён тьмой.

Я снова осталась одна.

Я уставилась в потрескавшийся потолок, снова и снова ведя по нему пустым, измождённым взглядом.

Каждую трещину, каждую рваную жилу в камне над собой я выучила давным-давно, как карту, которую могла читать только я.

Я знала каждую вмятину и каждое пятно плесени, распускавшейся, как почерневшие язвы. Я могла бы воссоздать его на холсте, полагаясь лишь на память.

Вот сколько времени я гнила в этой темнице. Достаточно долго, чтобы потолок стал мне роднее лиц тех, кого я когда-то любила. И теперь я знала – прошло уже три года.

Это было почти смешно: условия сейчас были лучше по сравнению с тем, когда я впервые очнулась здесь, голая и дрожащая на ледяном полу.

Холод вгрызался в кожу той ночью, словно был живым существом. Моё тело инстинктивно свернулось в комок – жалкая попытка сохранить хоть кроху тепла и достоинства. И всё же у меня была надежда.

Это было до того, как они сорвали её с меня слой за слоем и разбили мою душу на части, одну за другой, в мучительной агонии.

Допросом это назвать было нельзя. Допрос предполагает вопросы и ответы.

То, что делали они, было не ради информации. Это было ради слома.

Меня избивали до тех пор, пока крики не вырывались из горла, даже когда гордость умоляла молчать.

Меня тыкали, калечили и насиловали всеми возможными способами. Меня снова и снова доводили до самой грани смерти, лишь затем, чтобы жестокими руками вырвать обратно – пощады не было. Чем дольше я выживала, тем изобретательнее они становились.

Иногда боль была настолько невыносимой, что разум отключался, и я проваливалась в благословенную тьму. Но каждый раз, когда я снова открывала глаза, кошмар продолжался. В их оправдание – они действительно пытались избавиться от меня. Несколько раз.

Но моё тело, проклятая тварь, предавало их. Моя способность к регенерации была неумолимой, сшивая разрушенное быстрее, чем они успевали наносить новый урон. В отчаянии они обратились к серебру, вжигая его в мою плоть, чтобы отравить это стремительное восстановление. Это сработало. Частично. Процесс замедлился и оставил на моей коже карту шрамов.

Артём. Его я помнила ярче всех.

Он был не таким, как остальные, – он был ещё хуже.

Он пытался разгадать меня словно головоломку: сдирал с меня кожу, как кожуру с плода, выискивая «монстра», который, по его словам, скрывался внутри. Слой за кровавым слоем.

Он позволял мне высыхать, давал обезвоживанию почернить губы, растрескать язык и скрутить желудок узлами, лишь чтобы поманить передо мной единственной каплей воды.

«Обратись, – шипел он, отодвигая кружку за пределы досягаемости. – Покажи, кто ты на самом деле».

Но я была слишком слаба, чтобы призвать зверя, которого он так боялся.

Я кричала, умоляя о смерти, рыдала хриплыми, сорванными всхлипами, пока голос не исчезал, но даже смерть, казалось, находила меня отвратительной. Она тоже отвернулась от меня, оставив запертой в этой разлагающейся оболочке.

Когда они поняли, что я им больше не нужна и от меня осталась лишь пустая, дрожащая оболочка, они просто… бросили меня. Покинули, как сломанную реликвию прошлого, оставив гнить там, где меня никто никогда не найдёт.

Я едва могла вспомнить мир за пределами этих четырёх осыпающихся стен.

То, как солнечный свет когда-то касался моей кожи, и как звёзды рассыпались по ночному небу, словно бриллианты. Тепло лета, проникающее в кости, укус зимнего холода, цветение весны и огненный взрыв красок осени.

Я тосковала по этому так сильно, что иногда это было больнее физической боли.

Но теперь и эти воспоминания тускнели. Становились ломкими, серыми и рассыпались в прах в моей голове.

Я почти не могла двигаться. Мои конечности были скованными и непослушными, усохшими почти до кости. Кожа отчаянно облепляла каркас тела и трескалась, как старый пергамент. Я не мылась и не чистила зубы. И, чёрт возьми, меня всё ещё так и не одели.

Чтобы стало ещё хуже, будто это вообще было возможно, в этом проклятом месте даже не было туалета. Три года я спала в собственных испражнениях, пропитываясь мочой, дерьмом, потом и кровью.

Мои волосы давно превратились в спутанный, свалявшийся ком, тянущийся за мной ниже талии, как мёртвые лианы.

Но настоящим демоном здесь был голод. Его агония, медленное разъедание изнутри, то, как желудок пожирал сам себя, сводили с ума.

Я ела собственное дерьмо, чтобы заглушить галлюцинации голода, и пила собственную мочу, чтобы не умереть от жажды.

Каждый раз, когда я это делала, ещё одна часть моей человечности увядала и умирала внутри. Пока почти ничего не осталось от того, что можно было бы назвать человеком.

Раньше я задавалась вопросом, проклята ли я. Теперь знала, что да. Если даже смерть не желала прикасаться ко мне, значит, я была проклята. С того момента, как я сделала первый вдох, в моей жизни не произошло ничего хорошего. И я ненавидела... Боже, как же я ненавидела всё это.

Я ненавидела мать за то, что она привела меня в эту проклятую жизнь, когда должна была прервать её, не дав мне развиться. Я ненавидела отца за то, что он бросил меня, не удостоив даже второго взгляда. Я ненавидела всех в этой стае за то, что они отвернулись от меня, не попытавшись дать мне шанс на сомнение.

Если бесконечное одиночество и страдание чему-то меня и научили, так это тому, что я неосязаема и незначительна. Пылинка в грандиозной схеме вещей, которую легко забыть. Я должна была умереть здесь, и никто бы не оплакал меня и даже не вспомнил, что я существовала.

Я медленно повернула голову, чтобы взглянуть на то, что Тарас швырнул рядом.

Наверное, как обычно, кусок заплесневелой пиццы и, если он сегодня щедр, пару глотков стоячей воды.

Но затем я увидела это. Это пронзило мои полумёртвые нервы, как удар молнии.

Дверь камеры была приоткрыта – совсем чуть-чуть, но явно не заперта.

На мгновение я просто смотрела, слишком ошеломлённая, чтобы даже дышать. Я моргнула несколько раз, гадая, не сыграл ли мой разум со мной свою самую жестокую шутку.

Но нет. Правда упрямо стояла передо мной. Ленивый, беспечный Тарас её не запер.

Странное, чуждое ощущение шевельнулось глубоко в моей опустошённой груди, – надежда.

Она попыталась распуститься, протягивая к свету свои слабые побеги. Но я безжалостно раздавила её.

Я могла попытаться сбежать. Или умереть, пытаясь. Вероятность успеха была смехотворно мала. Даже если бы каким-то чудом мне удалось проскользнуть незамеченной, куда бы я пошла в таком состоянии? Я была всего лишь кожей, натянутой на хрупкие кости. Я не помнила, как выглядит моё собственное лицо, но знала, что зрелище это было не из приятных.

Я сжала челюсти и перемолола эту мысль, словно стекло, между зубами.

Я умру. Это было неизбежно. Но если мне суждено умереть, пусть это будет под небом, с холодным ветром на коже и звёздами – безмолвными свидетелями, или под лучами солнца, ласкающими тело, а не здесь, гниющей, безымянной, в этой жалкой могиле.

С решимостью настолько тонкой, что она могла оборваться в любой момент, я заставила свой костлявый каркас двигаться.

Мои ноги яростно дрожали, не в силах выдержать даже малейший вес. Но мне было всё равно.

Я упёрлась одной костлявой рукой в холодные прутья, и кости ответили жалобным скрипом. Я потянула себя вперёд, цепляясь за решётку. Дыхание вырывалось рваными, судорожными глотками, как у утопающего, впервые коснувшегося поверхности. Одна нога перед другой. Один тяжёлый вдох за раз. Пока, наконец, я не пересекла порог.