Скрытый Бриллиант: Теперь Смотри, Как Я Сияю!

Больше всего Сильвию бесила такая отстранённость Елены, и её вечное спокойствие, – будто бы всё происходящее её совершенно не касалось. Но хуже того было другое: как Елена, выходец из нищей семьи, могла обладать такой поразительной, почти неземной красотой?

Сильвия с нетерпением ждала, когда эта самозванка вышвырнут в ту глухую деревню. Пусть бесконечный труд под палящим солнцем наконец-то лишит её этой аристократической осанки и ухоженности. Уверенности, что та будет вести себя как нищая попрошайка, у Сильвии не было, но она точно не останется такой же надменной, как сейчас.

Симона, и без того злившаяся на Елену за «украденные» у родной дочери годы роскоши, вспыхнула ещё сильнее от её язвительных слов. Она успокаивающе похлопала Сильвию по спине: «Она не смеет даже думать о Данииле после того, что натворила! Такая, как она, из какой-то дыры, не годится даже в прислуги к Горевым, не то что в невесты!»

По правде говоря, Елена была в этой истории такой же жертвой, как и Сильвия, но Симона винила во всём только её. Если бы у Елены был выбор, она бы сама разорвала все связи с Радионовыми.

Даниил Горев был единственным сыном и наследником семьи, которая не только считалась самой богатой в Форске, но и входила в элиту всего региона. Пусть Горевы не были в первой сотне страны, они всё равно были на голову выше Радионовых.

Елена и Даниил росли вместе, и их помолвка была делом времени. Она когда-то верила, что его чувства искренни. Но в тот миг, когда правда о её происхождении всплыла, Даниил тут же отвернулся от неё. Он не только мгновенно разорвал помолвку, но и тут же начал ухаживать за Сильвией.

Лицо Елены оставалось невозмутимым: «Мне ничего не нужно от семьи Радионовых. И уж тем более – жених, выбранный вами».

Она уже повернулась, чтобы уйти, но Сильвия остановила её: «Если тебе действительно ничего не нужно от этой семьи, – язвительно протянула девушка, – тогда открой свою сумку и докажи это. Хватит строить из себя неприступную леди, таская наши вещи за пазухой».

Симона тут же подхватила: «Верно! Твоя деревня – сплошная нищета. Одно наше украшение сможет кормить твоих убогих родственников годами. Не думай, что можешь воровать у нас, чтобы содержать своих деревенщин-родителей!»

Не дожидаясь ответа, Сильвия рванулась вперёд, выхватила у Елены сумку и с силой дёрнула молнию. То, что они увидели внутри, повергло всех в шок. На пол с глухим стуком упало изумрудное ожерелье.

Сильвия тут же воскликнула, делая удивлённые глаза: «Мама, смотри! Это же то самое ожерелье, что ты мне подарила! Как оно оказалось у неё в сумке?»

Девушка не смогла скрыть довольную ухмылку. Она-то знала, что Елена не уйдёт с пустыми руками, когда вокруг столько богатства.

Симона подхватила ожерелье с пола: «Грязная воровка! Ты понимаешь, что ты сделала? Его создала сама Элина Волкова! Я заплатила за него пять миллионов! Ты и вправду не отмытая до конца деревенщина! Я вызову полицию!»

Лицо Бориса исказилось от ярости, его взгляд стал ледяным: «Что ты скажешь в своё оправдание?» – его тон не оставлял места для возражений.

Сильвия, делая вид, что мирит всех, лишь подливала масла в огонь: «Пап, мам, не будьте так строги. Лене, наверное, очень понравилось это ожерелье, вот она и взяла его, не спросив. Раз уж она так его хочет... я не буду претендовать на него».

От этих слов Симона взвилась ещё сильнее: «Она не только украла твою жизнь, но ещё и зарится на ожерелье за пять миллионов! Если мы её сейчас простим, она опозорит наш род навеки! Этот дизайн – лимитированная работа Волковой, у каждого изделия уникальный серийный номер! Я обязана сообщить в полицию!»

Сильвия притворно забеспокоилась: «Мама, если вызвать полицию, Лена может сесть в тюрьму. Разве это не погубит её репутацию?»

«Таким воришкам самое место за решёткой! – ядовито парировала Симона. – Пусть получит по заслугам. Лучше бы ей сгнить в тюрьме, чтобы она больше не позорила нашу семью!»

Борис молчал, всем своим видом поддерживая решение жены. Для него было лучше увидеть Елену в тюрьме, чем рисковать репутацией семьи.

Елена встретила полный ненависти взгляд Симоны и безразличный, ледяной взор Бориса. Двадцать три года она называла их мамой и папой. Она была благодарна им за воспитание и не хотела думать о них плохо. Но сейчас она поняла – они были гораздо хуже, чем она могла предположить. Они действительно желали ей тюрьмы.

В тот миг последние остатки тёплых чувств к семье Радионовых в её сердце окончательно угасли.