Мышеловка

200 лет назад

Растрепанные спутанные длинные волосы, испачканные в собственной крови руки, отчаяние с благоговением в подернутом туманом взгляде, иссохшее и словно постаревшее на столетие лицо мужчины не привлекало более как раньше, а наоборот, отталкивало. Он вложил в заклятье не просто силу — себя, до последней капли.

Жалел ли он сейчас, всматриваясь в пугающие черты, проступающие в черном тумане, что окутывал его плотным коконом, заглядывал в его душу? Нисколечко.

Лис жадно разглядывал лежащего на своих коленях младенца, не обращая внимания на черную дымчатую руку, оставившую его, что таяла на глазах, ускользая ввысь, в грозовое небо, и не мог сдержать сумасшедшей улыбки.

«Получилось. У него получилось!»

Проклятье всех шаманов — одиночество, незнание счастья, семейного очага, любви. Когда-то почитаемая ими богиня Утуат взъелась на род оборотней из-за предательства одного-единственного мужчины — Лисьего шамана — Дагона. Она могла иметь любого, но хотела одного, конкретного. В те далекие времена, что кажутся сейчас уже сказочными, ненастоящими, все были равны в выборе партнеров, ограничений не было, как и запретов. Утуат еще гуляла среди сыновей своих, оборотней, и благословляла истинные союзы, что были нормой. Пока один-единственный человек не перевернул мир богини. Дагон.

Лисий шаман, что едва перешагнул порог своей зрелости, пленил сердце покровительницы оборотней не силой своей, но красотой. Пятьдесят лет Дагон делил ложе с Утуат, любил ее так, как она того хотела, ширил влияние Лисов, взращивал свою силу, помноженную на силу богини. А она и рада была обмануться, да вот не следовало. Дагон оказался изменником, обретшим собственную пару за спиной Утуат.

— Я любила тебя, — она была всего лишь женщиной, не особенной для него, одной из многих, словно очередная кость на шаманском ожерелье, одна из кучки цветных бусин, украшающих рыжую гриву Дагона.

— Ты меня не спросила, хочу ли я тебя. Сама пришла и все решила. Взяла, привязала, пометила. Я не твой и никогда им не был! Я любил тебя так, как ты того заслуживала, — словно пощечина, камнем по лицу, слова зубами вцепились в сердце обманутой женщины.

— Не прощщщщууу, — зашипела Утуат, наполняя леса и степи своим ядом. Почерневшее небо вмиг лопнуло как нарыв, разразилось проливным дождем и градом, словно забивало ледяными камнями боль, разрывающую Утуат.

Черная демоница провыла, прорычала, проскулила свои проклятья, омыла отвернувшихся от нее детей собственными слезами, но лучше бы кровью.

«Никому теперь не стать в пару! Никому ее не найти! Всякая магия, коснувшаяся вас, станет проклятьем. Дланью моей отмечены будут все ваши шаманы, меткой отступников и одиночек. Никто больше не ляжет под вас, изменники. И гнить вам в собственной боли отмеченный срок. Выродитесь, твари! Все до единого!»

В уплату своей боли забрала она пару Дагона, вспоров на его глазах беременному омеге живот, убив еще неродившегося ребенка. Дагон, ведомый гневом и местью, болью утраты, разрушил храмы Утуат и сделал все, чтобы ее забыли, возненавидели, презирали.

С тех пор шаманы больше не могли заводить семьи. Смерть забирала каждого, кто осмеливался создавать семью с колдуном племени. Жестоко забирала, словно в насмешку выдумывая ужасные смерти, что врезались в память супругов-шаманов, что ненавидели всей сутью своей образы Луноликой Темной Твари.

Мужчина словно вынырнул из глубокого транса, когда холодная рука коснулась плеча. Призвавший дернулся, набычился, прикрыл разодранным подолом накидки крошечное тельце ребенка и взглянул на обладателя холодной руки. Взгляд смягчился, когда мужчина понял кто перед ним. Альбинос. Как и обещал, не бросил, разделил с ним эту боль и этот триумф. Он отодвинул серую испачканную кровью ткань, открывая общему взору младенца.

Судорожный вдох, облегчение. Он словно и не дышал все это время, воздух проходил со свистом, с трудом наполняя легкие, что не желали раскрываться. Влага наполнила глаза, не удержалась на ресницах и сорвалась на щеку, прочертив дорожку к подбородку и упав на грудь. Он живой и сын его тоже. Вот он видит, как вздымается маленькая грудная клетка, как сжаты крошечные кулачки, только взгляд был осмысленный, понимающий, нашептывающий — «Я знаю, что ты сделал». Маленькие губки приоткрылись, дернулись в беззубой улыбке. Буквально на секунду, но Ильзейтариот пропал в этой нелепой и неосознанной нежности окончательно и бесповоротно, вновь ощутив, как резво в груди застучало его сердце. Он стал рабом этого существа — маленького и невероятно пахнущего — он обрел жизнь. Променял столетия своего никчемного существования на Жизнь, на способность дышать, любить.

Завернув карапуза в плащ, он прижимал его к себе, как самую великую драгоценность, и не было в его глазах ни капли сожаления, ни грамма жалости. Он уплатил востребованную цену, не колеблясь, не раздумывая. Отомстил. Его высмеяли, унизили. И кто? Своя же стая. Сейчас, глядя на кругленькие щечки младенца, он уже не слышал гневные крики, оскорбительные речи и шепот тысяч особей, что его боялись и презирали одновременно. А еще недавно его кололи эти слова, били палками по пяткам.

«Никчемный бесплодный ублюдок!.. Да что ты знаешь о семье?! Бесполезный… Не смотрите на него. Не нужно… Ты ни одного омегу голым не видел, рот свой закрой!.. Своих детей нет и наших гробишь!.. Не говорите с ним без надобности… Сумасшедший… Дали же нам черти такого шамана — насколько сильный, настолько и дурной… Обходите стороной… Видели, как он на детей смотрит? Как собака на кость…»

Еще недавно… Он пытался стать счастливым, стать кем-то бОльшим, чем шаман племени — отцом. Он нашел в лесу щенка енотовидной собаки. Мать уже умирала, она смотрела на него с мольбой, с надеждой, отрывая от груди небольшой сверток со слабеньким ребенком. Он не успел спросить, что случилось, как и спасти умирающую от травм самку. Единственное, что он сделал — забрал ребенка с собой. Забрал его себе. Ильзейтариот посчитал это знаком, понадеялся, что боги сжалились над ним, подарили право на счастье.

Увы… Он смог прожить с младенчиком месяц, пока его не отняли у Ильзейтариота. Собственное племя предало и надругалось над его надеждой, над верой в счастье. У него отняли его Мир, сузившийся до собственной хижины и ребенка. Отняли. Без права на возвращение…

В его голове еще долго звучал детский плач — надрывный, громкий, болезненный. Он думал, что не сможет вычеркнуть это воспоминание из памяти, оно впитается намертво кровавым пятном в лобные доли мозга, выгравирует на самой личности этот плач. На него поднял руку вожак, родной брат, призывая к смирению, требуя прекратить истерику.

«Ненавижу! Ненавижу!» — пульсировало в висках оскорбленного шамана. Впервые он пожалел о том, что является частью этого племени. Впервые…

Еще недавно он был одним из них… Еще недавно, но больше никогда. Он выкорчевал эту скверну из своего сердца и больше не позволит ей прорасти. Губы растянулись в спокойной улыбке, теплое тело ребенка прижималось к груди, мужчина продолжал свой путь в одном ему известном направлении, с ним остался лишь его посох и лет сто в запасе.