От его пешки до её ферзя

Камилла Лебедева выглядела как фарфоровая кукла. Ее волосы ниспадали каскадом идеальных светлых локонов, глаза были широко раскрытыми, невинно-голубыми. На ней было простое белое платье, которое делало ее еще более хрупкой, словно легкий ветерок мог ее сломать.

На следующее утро она увидела Киру в коридоore и одарила ее маленькой, нерешительной улыбкой.

— Кира. Мне так жаль из-за всего этого. Надеюсь, мы сможем стать подругами.

Кира ничего не сказала. Она просто смотрела на девушку, которая так искусно разрушила ее жизнь.

Сенатор Воронцов появился за спиной Камиллы, положив ей на плечо нежную руку.

— Камилла, моя дорогая, я попросил повара приготовить твои любимые черничные блинчики. — Он сиял, глядя на нее с теплотой, которой Кира никогда не знала. Он относился к дочери своей любовницы с большей нежностью, чем когда-либо проявлял к собственной плоти и крови.

Затем его взгляд упал на Киру, и тепло исчезло, сменившись холодным раздражением.

— Твои вещи все еще в твоей комнате. Я же сказал, теперь там живет Камилла. Пусть прислуга перенесет твои вещи в гостевое крыло.

— Нет, — ровным голосом сказала Кира.

— Что ты сказала? — потребовал отец, его лицо потемнело.

— Я сказала нет. Это была комната моей матери. Ты не отдашь ее ей.

— Я хозяин в этом доме! — прогремел он. — Ты будешь делать, что тебе говорят! Ты неблагодарная дрянь, и именно поэтому тебя нужно выдать замуж. Яков Андреев с тобой разберется.

Камилла вздрогнула, съежившись за сенатором, словно слова Киры были физическими ударами.

— Дмитрий, пожалуйста, не сердись на нее. Это моя вина. Я могу остаться в гостевой комнате.

— Глупости, — сказал сенаator, мгновенно смягчившись, когда повернулся к ней. — Ты заслуживаешь лучшего. — Он свирепо посмотрел на Киру. — Перенеси свои вещи. Сейчас же.

Сухой, безрадостный смешок сорвался с губ Киры.

— Хорошо.

Она развернулась на каблуках, но не в сторону гостевого крыла, а к входной двери.

— Куда это ты собралась? — крикнул он ей вслед.

— Я ухожу, — сказала она, не оглядываясь.

— Свадьба через две недели! Ты не можешь просто уйти!

— Смотри, — сказала она, хватая чемодан, который оставила у двери. — Я буду в Санкт-Петербурге на свадьбе. Таков был наш уговор. Я свою часть выполняю. Уговор не включал проживание в этом доме и наблюдение за тем, как ты играешь в счастливую семью с дочерью своей любовницы.

Она вышла на яркое утреннее солнце и не оглянулась. Позолоченная клетка династии Воронцовых наконец осталась позади.

Ее первой остановкой был самый дорогой отель в городе. Она забронировала президентский люкс, записав счет на основной семейный счет Воронцовых, тот, который ее отец использовал для своих «представительских» расходов.

Затем она отправилась по магазинам.

Она заходила в самые эксклюзивные дизайнерские бутики, те, где цены никогда не указывались. Она покупала все. Платья, которые никогда не наденет, туфли, в которых никогда не будет ходить, украшения, на которые можно было бы содержать маленькую страну. Каждое проведение черной картой было маленьким актом бунта, отравленной стрелой, нацеленной в военную казну ее отца.

Он позвонил ей в тот же день, его голос дрожал от ярости.

— Какого черта ты творишь? Ты потратила больше ста миллионов рублей за три часа!

Кира рассматривала бриллиантовое колье, его грани ловили свет.

— Я твоя дочь, которую вот-вот продадут тому, кто больше заплатит, ради твоей политической выгоды. Думаю, я заслужила новый гардероб для своей новой жизни, не так ли?

— Ты мне больше не дочь! Ты сама так сказала!

— И я верну тебе каждый рубль, — сладко сказала она. — Как только выйду замуж за миллиардера. Считай это займом.

Она повесила трубку, прежде чем он успел взорваться. Она продолжала свой рейд еще два дня, вихрь шелка, кожи и бриллиantов. Ее цель была проста: выкачать до последней капли наличные со счетов отца, оставив его в затруднительном положении прямо перед самым критическим периодом сбора средств для его кампании.

На третий день на ее телефоне загорелось сообщение. От Элиота.

«Где ты?»

Ее пальцы зависли над экраном. Часть ее, глупая, безрассудная часть, хотела выложить всю эту грязную историю. Но она убила эту часть.

«Готовлюсь к свадьбе», — напечатала она в ответ.

Он не ответил.

На следующее утро она попыталась заказать завтрак. Менеджер отеля вежливо, но твердо сообщил ей, что ее карта отклонена. Отец заморозил счет. Ее отрезали. Отель вежливо попросил ее оплатить счет и освободить номер.

Она упаковала свою гору дизайнерской одежды и сумок в такси и попросила высадить ее в центре города. У нее в багажнике были активы на тысячи долларов, но ни единого рубля в кармане.

Гордость, упрямая и яростная, не позволяла ей ничего продать. Это была ее броня для новой жизни в Санкт-Петербурге, ее приданое мести. Она не расстанется ни с одной вещью.

Когда наступили сумерки, она осознала суровую правду своего положения. За всю свою жизнь, окруженная влиятельными и могущественными людьми, она так и не завела ни одного настоящего друга. Некому было позвонить.

Она оказалась на холодной скамейке в парке, ее дизайнерские чемоданы были сложены вокруг нее, как крепость. Шелк ее платья казался тонким на пронизывающем ветру. Город, который когда-то был ее игровой площадкой, теперь казался чужим и враждебным.

Где-то после полуночи к ней приблизилась группа пьяных мужчин, их смех был громким и угрожающим.

— Ну-ка, посмотрим, что у нас тут, — пробормотал один из них, его взгляд скользил по ней. — Принцесса, потерявшая свой замок.

Кира встала, высоко подняв подбородок.

— Отойдите от меня.

Мужчина рассмеялся и сделал шаг ближе.

— А то что?

Внезапно к бордюру подъехала гладкая черная машина. Дверь открылась, и из нее вышел Элиот Соколов. Он не смотрел на мужчин. Он смотрел только на нее, его лицо было грозовой тучей неодобрения.

Пьяные мужчины мгновенно протрезвели при виде него. Аура холодной, опасной власти, окружавшая Элиота, была эффективнее любого оружия. Они разбежались, как крысы.

Элиот подошел к ней, его взгляд скользнул по ее багажу, платью, парковой скамейке.

— Что это, Кира? — спросил он, его голос был низким и пронизанным чем-то, что она не могла определить. Это не было беспокойство. Это было... раздражение. Словно ее затруднительное положение было неудобством, с которым ему пришлось разбираться.

— А на что это похоже? — огрызнулась она, ее гордость была уязвлена. — Наслаждаюсь свежим воздухом.

— Садись в машину. — Это был не вопрос. Это был приказ.

Она хотела отказаться, сказать ему, чтобы он возвращался к Камилле, но ее тело дрожало, и страх от встречи с пьяными мужчинами все еще не прошел. Она была измотана.

Молча она села в машину. Его водитель погрузил ее багаж в багажник, и они отъехали от бордюра, оставив позади ее короткую, жалкую жизнь на улице. Она почувствовала волну унижения, настолько глубокую, что чуть не задохнулась. Быть спасенной им, единственным человеком, от которого она пыталась сбежать, было окончательным поражением.