Блестящий реванш брошенной жены-миллиардерши

В гостевой комнате было ледяной холод. А может, это просто ее знобило. Елизавета стояла посреди комнаты, обхватив себя руками и сильно дрожа. Тишина пентхауса оглушала. Из коридора доносилось слабое бормотание телевизора. Они смотрели телевизор. Словно ничего не случилось. Словно ее не существовало.

Она взглянула на свое запястье. На нем уже начинал вздуваться багровый след — физическое клеймо ночного предательства. Странно, но она ничего не чувствовала.

Ей нужно было услышать голос. Настоящий голос. Кого-то, кто сказал бы ей, что все это — кошмарный сон.

Она взяла телефон и набрала номер, который знала наизусть с детства. Гудки. Гудки. Гудки.

Наконец щелчок.

— Елизавета? Ты хоть представляешь, который час?

Голос Брониславы Логиновой был тяжелым ото сна, но в нем слышались резкие нотки. Раздражение, от которого у Елизаветы сжался желудок.

— Мама, — выдохнула Елизавета. Слезы, которые она сдерживала, хлынули наружу, душа ее. — Мама, ты мне нужна. Кирилл... он... он с Яной.

Наступила долгая пауза. Не потрясенный вздох, которого ожидала Елизавета. Не испуганное отрицание. Просто тяжелая, удушающая тишина, повисшая на телефонной линии.

— Мама? Ты меня слышала? Он целовал ее. В нашей спальне. В нашу годовщину.

— Я тебя слышала, — сказала Бронислава. Теперь ее голос был другим. Ясным. Проснувшимся. И совершенно лишенным сочувствия. — Елизавета, ты взрослая женщина. Прекрати плакать и возьми себя в руки.

Елизавета замерла, слезы резко застряли у нее в горле.

— Что?

— Эти истерики тебе не к лицу, — вздохнула Бронислава, и звук ее голоса затрещал в динамике. — Я знала о Кирилле и Яне уже много лет.

Земля ушла из-под ног Елизаветы. Она тяжело опустилась на край кровати, и матрас скрипнул в тихой комнате.

— Ты... ты знала?

— Конечно, знала, — нетерпеливо отрезала Бронислава. — Яна и Кирилл созданы друг для друга. Ты всегда была лишь временным вариантом. Временной заменой, пока Яна не получит диплом и не построит карьеру.

— Временной заменой, — повторила Елизавета, и слово на вкус было как пепел. — Ты позволила мне выйти за него замуж. Ты позволила мне потратить впустую десять лет жизни...

— Ты ничего не потратила впустую, — резко прервала ее Бронислава. — Ты выполнила свой долг перед семьей. Логиновым нужна была связь с Соколовыми, и ты ее обеспечила. Ты должна этим гордиться.

— Гордиться? — голос Елизаветы повысился, шок сменился горячим, тошнотворным гневом в груди. — Он изменяет мне с моей сестрой, а ты говоришь мне гордиться?

— Я говорю тебе быть реалисткой, — холодно произнесла Бронислава. — А чего ты ожидала, Елизавета? Ты не особо интересная. У тебя нет ни целеустремленности Яны, ни ее внешности. Ты убираешь дом и готовишь. Это не жена, это прислуга.

Елизавета вздрогнула, словно ее ударили. Она почти почувствовала жжение на щеке.

— Как ты можешь мне такое говорить?

— Кто-то должен, — возразила Бронислава. — Дмитрию нужна финансовая поддержка Кирилла для его бизнеса. Яне этот брак необходим, чтобы укрепить свое положение в обществе. Семье это нужно, Елизавета. Не будь эгоисткой.

— Эгоисткой? — прошептала Елизавета. Она подумала обо всех праздниках, которые пропустила, обо всех обедах, которые приготовила, о деньгах, которые без вопросов отдавала Дмитрию. Она кровь проливала ради этой семьи, а они называют ее эгоисткой.

— Я хочу, чтобы ты тихо подписала бумаги, — приказала Бронислава. — Никаких драм, никаких судебных исков. Просто возьми все, что он тебе даст, и уйди с достоинством.

— С достоинством? — Елизавета издала смешок, который прозвучал пусто и хрупко. — Ты хочешь, чтобы я ушла ни с чем после десяти лет?

— У тебя нет никаких навыков, Елизавета, — сказала Бронислава, и в ее голосе сквозило снисхождение. — Ты в своей жизни ни дня не работала. Ты должна быть благодарна, что он вообще тебе что-то дает. А теперь мне нужно идти. Не звони сюда больше в слезах. Это неприлично.

В трубке повисли короткие гудки.

Елизавета уставилась на черный экран своего телефона. Отражение, смотревшее на нее, было чужим. Бледное. С запавшими глазами. Дура.

Она позвонила матери в поисках спасательного круга, а мать толкнула ее под воду.

Слезы прекратились не потому, что печаль ушла, а потому, что они были мгновенно заморожены холодом, настолько абсолютным, что он обжигал. Горе — это роскошь, поняла она, чувство, предназначенное для тех случаев, когда теряешь что-то ценное. А ее семья, как она теперь осознала, никогда по-настоящему ей и не принадлежала. На нее снизошло странное спокойствие. Дрожь прекратилась. Слезы высохли, оставив на коже соленое, стягивающее ощущение. Горе ушло. На его месте в самой середине груди образовалась ледяная глыба, твердая и тяжелая.

Она встала и подошла к зеркалу над комодом. Женщина в отражении выглядела сломленной, но Елизавета чувствовала нечто совершенно иное. Она чувствовала, что проснулась.

Она не собиралась плакать. Она не собиралась умолять. Она не собиралась уходить ни с чем.

— Хорошо, — прошептала она в пустую комнату. — Если у меня нет семьи, значит, мне нечего терять.