Бриг «Чёрная Маркиза»

Там, во тьме, Дидье услышал песню.

Колыбельную песню.

Он не мог разобрать слов неизвестного ему языка, но эта мелодия... текла как прохладный ручей в чёрной обжигающей пустыне его бредовых видений.

Моран был распят на дыбе кошмаров. Он метался по постели, обливаясь потом, и ему мерещились то заплаканные, искажённые ужасом лица матери и сестры, то зловещий капюшон палача, деловито набрасывающего петлю на шею Эдварда Грира, то горящий, как факел, корпус "Разящего". Он брёл и брёл куда-то, по колено увязая в раскалённом песке, брёл под неумолимо сверкающим в чёрном небе чёрным солнцем, и ему отчаянно хотелось пить.

-– Пить! -– простонал Моран, едва шевеля распушим языком. -– Пить!

Прохладная ладонь коснулась его лба, а потом осторожно приподняла пылавшую голову. Возле его запёкшихся губ возник твёрдый край стакана, и в рот проникли струйки воды. Вода!

Он торопливо глотал её, захлёбываясь, не в силах оторваться, и протестующе замычал, когда живительный источник вдруг исчез.

-– Сейчас, не торопись, -– прозвучал над ним мягкий грудной голос, и Моран с трудом разлепил зудящие веки.

Склонившееся над ним женское лицо было прекрасно, как лик Мадонны, и он, забыв о жажде, зачарованно на него уставился.

-– Я что, уже в раю? -– прошептал он.

Раздался мелодичный смех.

-– Говорю же, не торопись, -– произнесла женщина, и тут Моран узнал её.

Летиция Ламберт.

Тиш.

Он на "Чёрной Маркизе", он в безопасности. Он спасся от Грира!

-– Всё будет хорошо, -– словно подтверждая его мысли, проговорила Тиш и обтёрла его лицо влажной тканью. -– Спи, малыш.

Малыш!

Моран собрался было возмутиться, но сон, целительный, без сновидений, без кошмаров, накрыл его враз, будто тёплым одеялом. Засыпая, он опять услышал колыбельную, убаюкавшую его, словно материнские объятия.

Когда он снова открыл глаза, то уже понимал, что находится в каюте "Чёрной Маркизы", и с любопытством принялся осматриваться. Каюта слегка покачивалась, значит, бриг вышел в открытое море. Витые стрелки старинных часов, стоявших у переборки, показывали два -– пополудни, если судить по солнечным лучам, пробивавшимся сквозь багряные занавеси. А у изголовья его постели сидел какой-то мальчишка -– худой, белобрысый, загорелый, и увлечённо читал огромный растрёпанный том, разложив его на коленях. На вид мальчишке было не больше пятнадцати.

Моран облизнул губы и позвал:

-– Эй! Ты кто?

Вздрогнув, паренёк заложил пальцем прочитанную страницу и серьёзно поглядел на Морана:

-– Я? Я Марк. Тиш сказала -– подежурь, он пить захочет. Хочешь?

-– Что это у тебя за книга? -– с любопытством осведомился Моран, осушив полный стакан какого-то кисловатого питья, неловко налитого ему Марком из глиняного кувшина.

-– "Трактат о небесной механике" Лапласа, -– с готовностью доложил мальчишка, и голубые глаза его загорелись. -– Второй том. Так интересно!

-– Почитай мне, -– зачем-то попросил Моран. Ему вдруг тоже стало интересно. И понравилось, как звучат эти два слова -– небесная механика!

-– Луна обращается вокруг Земли по эллипсу, то приближаясь к ней, то удаляясь от неё, -– с энтузиазмом начал Марк, раскрыв книгу на заложенном пальцем месте. -– Однако это движение под действием земного тяготения только в первом приближении происходит по законам Кеплера. Солнце своим притяжением действует на это движение Луны как возмущающее тело, притом с очень большой силой. Поэтому движение Луны чрезвычайно сложно.

Чрезвычайно сложно!

Моран заморгал, изо всех сил пытаясь представить себе, о чём идёт речь. Кроме того, он вдруг с ужасом осознал, что вся выпитая им сейчас и накануне жидкость усиленно просится наружу. Он беспомощно закусил губу.

Марк тем временем продолжал увлечённо читать:

-– Её движение не только постоянно отклоняется от законов Кеплера, но и сама лунная орбита, как и её положение в пространстве, непрерывно меняется. Все эти осложнения движения Луны хорошо заметны, потому что Луна -– ближайшее к нам небесное тело.

Канонир удручённо кашлянул и поёрзал на постели. Необходимо было срочно сообщить мальчишке, напрочь забывшему об окружающем его земном мире, о своих плотских надобностях. Но как?! Моран считал, что скорее лопнет, чем произнесёт эдакое вслух.

-– Nombril de Belzebuth! Пупок Вельзевула! Марк, ты чем тут моришь нашего больного? -– прозвучал рядом с ними смеющийся голос, и Моран, вскинув глаза, узнал весельчака Дидье. В руках у того был поднос с исходящей паром и вкусными запахами глиняной миской. -– Прикончить его решил?

-– Он меня сам попросил, -– обиделся Марк, подымаясь.

-– Правда, попросил, -– со вздохом подтвердил Моран, глядя, как Дидье обстоятельно устраивает поднос на столике рядом с постелью, а Марк, прижимая к груди свою драгоценную книгу так бережно, словно это была Библия, выскакивает на палубу. -– Я... сколько я уже тут лежу?

-– Третьи сутки, -– исчерпывающе пояснил Дидье, внимательно его оглядывая. -– Маркиза говорит, у тебя... -– Он задумчиво почесал в затылке. -– А, вспомнил! Родильная горячка!

-– Чего-о?

-– Ох, то есть нервная, нервная горячка! -– захохотал старпом, подмигнув ему. -– У меня-то никогда не будет ни той, ни другой, palsambleu!

Моран закатил глаза, не зная, сердиться ему или смеяться.

-– Ты что, обиделся? -– оборвав смех, озабоченно спросил Дидье. -– Брось, друг, я же пошутил. Или, может, ты отлить хочешь?

Моран, совершенно лишившись дара речи от столь безмятежного вопроса, только молча кивнул и опасливо потянул вниз укутывавшее его одеяло. Слава Всевышнему, он был хотя бы не нагишом, а в чьей-то ночной рубахе.

-– Мыться будешь? -– продолжал бомбардировать его дикими вопросами Дидье. -– Ну что ты таращишься на меня, как пресвятая Тереза на ангела? Иди сюда.

Без церемоний подхватив Морана под руки, он ловко втолкнул его в какой-то закуток в углу каюты, сам оставшись снаружи, и горделиво вопросил:

-– Ну как? Ты, друг, и в Версале такого не увидишь!

В глубине закутка обнаружился предмет, в назначении которого сомневаться не приходилось -– стульчак. А вот для чего нужна была странная округлая штуковина с дырками, торчащая из потолка у входа? И решётка в полу?

-– Ручку видишь? Поверни! -– скомандовал Дидье и радостно захохотал, услышав вопль и ругательство пациента, облитого с головы до ног. Из недр штуковины лилась и лилась очень тёплая вода. Придя в себя, Моран наконец с наслаждением содрал пропотевшую рубаху и тоже засмеялся:

-– Это же пресная вода! Вы спятили!

-– Марк с Лукасом как-то опресняют морскую, -– живо пояснил Дидье. -– А греется она от солнца. Так что можешь плескаться хоть до вечера, друг. Только суп остынет, palsambleu!

Через некоторое время Моран, в свежей рубашке и отмывшийся до скрипа, с волчьим аппетитом поглощал дивное варево из огромной миски и только энергично мычал, поддакивая непрерывно тараторившему Дидье. Впрочем, тот в связных ответах практически не нуждался.

-– Я в этих ихних штуках ничего не смыслю, да мне это и ни к чему, nombril de Belzebuth! Главное, что они смыслят! Видал, теперь уже и до небесной механики добрались! Ты думаешь, как мы вчетвером с таким судном управляемся? Так вот, это всё Марк и Лукас со своими механизмами. Сам увидишь, когда подымешься на ноги.

-– Вам действительно требуется канонир? -– перебил его Моран, оторвавшись от еды.

Дидье энергично кивнул:

-– Ещё как! Механизмы -– механизмами, но за ними живой человек должен следить! А в бою -– тем более. Хотя мы не часто в бою бываем. Не нарываемся. Бережёного Господь бережёт. Когда маркиз Ламберт погиб, и почти весь экипаж с ним...

Моран схватил его за руку:

-– Маркиз?

-– Ну да, -– с глубоким вздохом подтвердил Дидье. -– Он ведь был женат на Тиш. Так ей и достался этот корабль.

-– Я думал, что Маркиза -– её прозвище... -– пробормотал Моран.

-– Нет, -– чуть дрогнувшим голосом возразил старпом. -– Она титулованная дама, наша Тиш. Хотя её мать и была рабыней семьи Джоша Ламберта, там, на островах. И Тиш родилась рабыней. Джош влюбился в неё, дал ей свободу и женился на ней, тогда его отец проклял их обоих и выгнал из усадьбы, scrogneugneu!

У Морана голова пошла кругом от этого простого рассказа.

-– Ну вот, -– спокойно продолжал Дидье, не замечая его смятения, -– и Джош купил этот бриг, назвал его "Чёрная Маркиза" в честь Тиш и стал капитаном. А когда почти все у нас погибли в бою с испанцами, и Джош погиб, Тиш хотела продать "Маркизу", но не смогла. Это же всё, что у неё от Джоша осталось. Ну и я, -– он грустно усмехнулся, -– от старой-то команды. А потом появились Марк с Лукасом, и всё тут стало по-новому. Так-то, друг.

-– Почему ты всё время называешь меня другом? -– нахмурившись, спросил Моран, а Дидье легко улыбнулся и взъерошил ему волосы:

-– Не враг же? Значит, друг.

-– Люди все -– враги, -– убеждённо проговорил Моран и покосился на Дидье, уверенный, что тот обидится, но тот лишь рассмеялся:

-– Да брось ты! Зачем тогда жить, если это так?

Моран протестующе мотнул головой, снова собираясь возразить, но не смог. Он страшно устал, глаза у него сами закрывались. Дидье забрал у него из рук пустую миску, подсунул подушку и заботливо натянул одеяло повыше:

-– Отдыхай давай. Враги у него все, вот ещё выдумал, ventrebleu! Здесь тебя никто не обидит.

Это была сущая правда. Проведя последние пять лет своей девятнадцатилетней жизни в непрерывной войне со всеми и вся, Моран Кавалли никак не мог поверить, что где-то может существовать мир, подобный тому, что царил на "Чёрной Маркизе".

Сама Маркиза, Летиция Ламберт, не задала ему никаких вопросов. Зайдя к Морану в каюту на следующее утро, -– уже не в атласном платье, а в удобных бриджах и камзоле, -– она вела себя как заправский доктор: заглянула ему в глаза, оттянув нижние веки, заставила высунуть язык и пощупала пульс на шее и на запястье. И он, скрепя сердце, всё это ей разрешил. Услышав, как он мрачно сопит, она наконец тихо рассмеялась и пригладила ему растрёпанные волосы, отведя их со лба:

-– Я не собираюсь на тебя покушаться, канонир. И ты свободен -– можешь уйти в любом порту, в каком захочешь. Но я бы хотела, чтоб ты остался здесь.

-– Я тоже, -– выпалил Моран, заливаясь краской до ушей и отчаянно стыдясь этого.

Тиш снова ласково улыбнулась ему и быстро вышла, чтобы не смущать его ещё больше, -– понял Моран. А он так и остался сидеть на койке. В горле у него стоя комок.

Никто и никогда не заботился о нём, кроме матери и сестры, умерших от оспы, когда ему было четырнадцать. Все остальные, начиная с отчима, стремились только пользоваться им, пока он не научился защищаться, как затравленный израненный зверь.

Насмерть.

А на "Маркизе" ему не от кого было защищаться.

Если бы не боязнь обнаружить эдакую свою слабость, Моран бы тенью следовал за Дидье Бланшаром, впитывая исходившее от него тепло. Парень и болтал, и пел, и смеялся -– как дышал. И он стал первым после матери человеком, которому Моран сам позволял себя тормошить -– обнять за плечо, взять за локоть, взъерошить волосы. Впервые за долгие годы чужие прикосновения доставляли ему невинное удовольствие, словно котёнку, которого чешут за ухом. Точно так же легко Дидье тормошил Тиш или Марка с Лукасом -– впрочем, последним частенько перепадали от него и колотушки, но всякий раз за дело.

Марк и Лукас Каннингтоны тоже поразили Морана до глубины души -– едва ли не сильнее, чем все созданные ими чудеса. Близнецам, похожим друг на друга, как две капли воды, было отнюдь не пятнадцать, а все двадцать лет от роду, но вели они себя как пятилетки. Понимая друг друга с полуслова и полувзгляда, они благодаря этому непрерывно устраивали всевозможные каверзы и розыгрыши -– как с участием своих волшебных механизмов, так и без них. То и дело Моран с невольным смехом наблюдал, как они со всех ног улепётывают от грозящего им линьками, а также всеми небесными карами Дидье.

Особенно прекрасной оказалась изобретённая ими механическая швабра для мытья палубы. Лукас гордо вручил её старпому для "апробации", как он витиевато выразился. Уже через несколько минут швабра самым натуральным образом гналась за беднягой Дидье, как взбесившаяся шавка, только что не лаяла при этом. Близнецы же катались по палубе, корчась от смеха, впрочем, как и Моран. Дидье вынужден был взобраться на грот-мачту, где сидел, ругаясь на чём свет стоит, пока Тиш, высунувшись из камбуза, не пригрозила, что лишит близнецов не только ужина, но и завтрака. После чего те понуро забрали чудо-швабру и в очередной раз спаслись бегством от спрыгнувшего с мачты разгневанного старпома.

Глядя на всё это весёлое безумие, Моран несколько опасался за свои пушки, ранее находившиеся в ведении Лукаса. Но зря -– как он с облегчением убедился, пушки "Маркизы" были обихожены не так уж и плохо. Моран добросовестно разбирался в том, какая часть функций канонира в бою будет возложена на него, а какая -– на чудесные механизмы близнецов.

Предчувствие грядущего боя надвигалось на него сквозь всю весёлую беззаботность жизни на "Чёрной Маркизе". Приближался не просто бой -– приближалась смерть, приближалась, обжигая ледяным дыханием, и отзвук этого дыхания, похожего на хрип агонии, он слышал и в разухабистых забористых песнях Дидье, и в пронзительно щемящих напевах Тиш.

Моран знал, что Эдвард Грир, Грир-Убийца, не оставит их в покое.

И он с обрывавшимся сердцем понимал, что хочет этого, хочет увидеть Грира ещё раз, -– хотя бы со шпагой в руке на палубе во время боя, -– но не смел признаться в этом даже самому себе.

Измученный этими предчувствиями, терзаемый бессонницей, Моран вышел однажды ночью на ют и вдруг услышал доносившийся из каюты Дидье тихий смех и перешёптывания. А потом -– протяжный и сладкий женский стон.

Тиш!

Моран так и прирос к палубе, впитывая раздававшиеся из каюты звуки чужой плотской любви -– вздохи, всхлипы, предательский скрип койки, шлепки тела о тело, поцелуи, невнятный прерывистый лепет и снова стоны...

Очнувшись, он кинулся прочь, сам не зная куда. Добежав до юта, он бросился навзничь возле шлюпки и крепко зажмурился, уткнувшись лбом в сырые доски палубы.

Он словно горел заживо.

"Рано или поздно он всё равно вернётся ко мне..."

-– Никогда. Никогда, слышишь, ты, скотина, никогда! -– шептал Моран, кусая губы.

Тут его и отыскал Дидье, взлохмаченный, босой, в одних штанах. Моран не удивился поразительной чуткости старпома, иногда неожиданно проявлявшейся. Неловко потоптавшись рядом, тот сел на палубу, скрестив ноги.

-– Я её люблю, -– очень просто сказал он. -– Всегда любил. Ещё когда был мальчишкой-коком, при маркизе Ламберте. Потом его убили, а она чуть рассудком не тронулась, Тиш-то. Тогда она и начала ведьмачить. Ходила как тень, по кораблю днём и ночью, и вроде как всё Джоша вызвать пыталась. -– Дидье потёр лоб. -– А я тоже ходил и ходил за нею... а однажды ночью не вытерпел, услышал, как она рыдает, будто у неё сердце разрывается... и просто зашёл к ней в каюту. Так всё и началось. Хотя мне нипочём её не заполучить, я знаю.

Он глубоко вздохнул. Обычно смешливые, глаза его были сейчас, как никогда, серьёзны.

-– Но ты уже заполучил её, -– недоумённо моргнул Моран.

Дидье усмехнулся:

-– Не-ет, друг. Она ведь меня не любит. Правда, она никого не любит, после маркиза Ламберта. Хотя... -– Он помедлил, раздумывая, но всё равно закончил: -– Она иногда западает на кого-нибудь, Тиш. И пропадает с ним.

-– Что? -– ахнул Моран. -– И ты об этом так... спокойно говоришь?!

Старпом повёл плечом:

-– А что мне остаётся? Всё равно они -– не Ламберт. И она возвращается от них -– ко мне. Всегда возвращается.

-– Тебе надо драться за неё! -– ошеломлённо выдохнул Моран, не зная, презирать или уважать Дидье за эдакое. -– Она же твоя!

-– Не моя, я ведь уже сказал, -– твёрдо возразил тот. -– И с кем мне драться-то -– с ней, что ли?

Моран потёр лицо ладонями. Он решительно не мог этого принять, не мог даже вообразить, что он простил бы такое... Гриру...

Какого дьявола, при чём тут Грир?!

Он неистово замотал головой и выпалил:

-– Но это... больно! Она должна понимать, как тебе больно!

Улыбнувшись мимолётной горькой улыбкой, так не походившей на его обычную бесшабашную ухмылку, Дидье стиснул его плечо:

-– Nombril de Belzebuth! Я же ей никогда этого не покажу.

Он отрешённо посмотрел вдаль, туда, где свинцовые волны смыкались с горизонтом. А потом перевёл взгляд на Морана:

-– Прости, друг. Ты расстроился. Я не хотел.

Он похлопал канонира по плечу, подымаясь на ноги, и будто растворился в предрассветной туманной дымке.

А Моран молча уронил голову на скрещённые на коленях руки.