Паутина лжи моего мужа-миллиардера

Эмилия от первого лица:

Это превратилось в какой-то гротескный ритуал. Кирилл осыпал Даллас подарками, которые попадали в заголовки газет, пока я разбирала обыденные артефакты короткой жизни Лёвы.

Он купил ей расписанный на заказ Rolls-Royce, точно такого же розового оттенка, как ее любимая помада. Я оплатила простой деревянный гроб Лёвы своей кредитной картой.

Он отправил ее и двадцать ее подруг-инфлюенсеров на частный курорт на Фиджи для импровизированной недели «создания контента». Я одна поехала на продуваемое ветрами побережье, чтобы развеять прах Лёвы, серая урна была холодной и тяжелой в моих руках.

Похороны были скромными, на них присутствовала горстка моих друзей и медсестер Лёвы. Кирилла, конечно, не было. Он прислал цветочную композицию, настолько огромную, что это было непристойно, безвкусный памятник его вине, который я попросила распорядителя похорон выбросить в мусорный контейнер.

Через два дня после того, как я наблюдала, как последние останки моего брата превращаются в пыль и развеиваются по волнам, мой телефон наконец зазвонил. Это был он.

— Привет, — сказал он небрежным тоном, как будто звонил узнать, что я хочу на ужин. — Извини за все. Тут был сумасшедший дом.

Холодное спокойствие, окутывавшее меня несколько дней, треснуло.

— Сумасшедший дом? — повторила я опасно низким голосом. — Лёва умер, Кирилл.

Наступила пауза.

— Я знаю, Эм. Мне очень жаль это слышать. Я собирался позвонить, но...

— Но ты был слишком занят, финансируя кошачий рай? — слова были ледяными. — Эти деньги, Кирилл. Это был единственный шанс Лёвы.

— Эмилия, будь разумной, — начал он тоном, который использовал, когда успокаивал трудного члена совета директоров. — Врачи сказали, что это было экспериментальное лечение. Гарантий не было. Приют, с другой стороны, это гарантированная PR-победа, и Даллас была так увлечена им.

Моя кровь застыла в жилах. Он сравнивал жизнь моего брата с пиар-стратегией.

Затем я услышала это. Мягкий, женский смешок на заднем плане.

— Кирюша, милый, ты скоро? Ты обещал, что мы поедем выбирать кольцо.

Даллас.

Этот единственный, беззаботный звук стал последним взрывом. Он смел все оставшиеся чувства, все крупицы любви, которую я когда-то к нему испытывала. Осталась только выжженная земля.

Я закончила разговор, не сказав больше ни слова.

Мои руки двигались со странной, отстраненной целеустремленностью. Я подошла к сейфу, спрятанному за картиной Ротко в нашей спальне, и достала толстый конверт. Внутри был документ, о котором я почти забыла. Заявление о разводе. Его юристы составили его, когда мы поженились, своего рода брачный контракт. «На всякий случай», — сказал он тогда с грустной улыбкой, — «если я когда-нибудь стану таким чудовищем, которое заслуживает тебя потерять».

Моя подпись на пунктирной линии была твердой и четкой. Эмилия Рамос. Имя, которое внезапно снова показалось моим собственным.

Я отправила фотографию подписанного документа на номер, который дал мне Иосиф, контакт незаметного, но известного своей безжалостностью семейного адвоката в Лондоне. «Можешь подать это для меня?»

Ответ пришел мгновенно. «Считай, что уже сделано. Машина будет ждать тебя завтра в 7 вечера. Она отвезет тебя на частный аэродром».

Когда с этим было покончено, странное чувство пустоты выгнало меня из дома. В нашей старой квартире, той, что над прачечной, осталось несколько вещей Лёвы. Детские рисунки, его первый плюшевый мишка. Я не могла их оставить.

Район стал еще более запущенным, чем я помнила, уличные фонари мерцали над треснувшим асфальтом. Когда я свернула на нашу старую улицу, мое сердце остановилось. Прямо под окном нашего первого дома стояла машина, которую я знала лучше своей собственной: единственный в своем роде, матово-черный Maybach Кирилла.

Что он здесь делал?

Я нырнула за ряд переполненных мусорных баков, кислый запах мусора наполнил мои легкие. Внутренний свет машины был включен, и я ясно видела их. Кирилл и Даллас. Ее спина была прижата к пассажирской двери, а он наклонился над ней, его рот был на ее губах, его рука запуталась в ее светлых волосах.

Это был грубый, голодный поцелуй, и он происходил в том самом месте, где он впервые сказал мне, что любит меня.

Волна тошноты накрыла меня, такая сильная, что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы меня не стошнило. Я зажмурилась, но образ отпечатался на внутренней стороне моих век.

Когда я снова открыла глаза, они оторвались друг от друга. Даллас проводила своими идеально ухоженными ногтями по его груди.

— Я все еще не понимаю, зачем ты привез меня в эту дыру, Кирюша, — надула она губы.

Голос Кирилла был низким рокотом, наполненным нежностью, которая раньше предназначалась мне.

— Терпение, любовь моя. — Он указал в окно, на рушащиеся кирпичные здания, на жизнь, которую мы построили из ничего. — Через шесть месяцев ничего этого не будет. Моя компания только что приобрела весь этот квартал. Мы все это снесем, чтобы построить новую Эмерсон-Тауэр. А пентхаус, тот, что с 360-градусным видом на город? Он твой.

У меня перехватило дыхание. Он собирался снести нашу историю. Он собирался стереть сам фундамент нашего «мы» и построить на его руинах памятник ей, и даже не удосужился мне сказать.

Мое горе и ярость слились в один отчаянный порыв: бежать. Я попятилась назад, моя нога зацепилась за какой-то кусок металла. Он громко загремел по асфальту, звук эхом разнесся по тихой улице.

Внутри Maybach страстная сцена замерла. Две головы повернулись, и пара ослепительно ярких фар метнулась прямо к мусорным бакам, пригвоздив меня к месту своим безжалостным светом.