Страстное, терпеливое объятие любви

Следующие несколько дней прошли в тумане звенящей тишины. Марк приходил и уходил, как призрак, его присутствие отмечалось лишь слабым, затяжным запахом другой женщины и звяканьем его кофейной чашки в раковине по утрам. Мы не говорили о годовщине. Мы не говорили ни о чем. Пропасть между нами разрослась до бездны, и у меня больше не было сил даже пытаться докричаться через нее. Я проводила время в оцепенении, кулон с лунным камнем спрятан под рубашкой, его нежное тепло — постоянное, тайное утешение на моей коже.

Затем, в четверг вечером, случилось невозможное.

Марк нашел меня в библиотеке, где я делала вид, что читаю книгу, слова бессмысленно плыли перед глазами. Запах старой бумаги и полироли для мебели обычно успокаивал меня, но сегодня он казался гнетущим.

Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его выражение лица было, как всегда, непроницаемым.

— Ежегодный Бал Полной Луны в субботу, — заявил он, не спрашивая.

Я подняла глаза, мое сердце удивленно дрогнуло. Бал был самым важным светским событием года для стай города. Это была ночь политики и игр за власть, замаскированных шампанским и музыкой. Я никогда там не была. В наш первый год он сказал, что толпа будет для меня слишком утомительной. Во второй — утверждал, что мне будет скучно. В этом году я даже не потрудилась спросить.

— Хорошо, — сказала я нейтральным голосом, не выдавая внезапной, дикой надежды, расцветшей в моей груди. *Неужели это оно? Он наконец-то признает меня?*

— Мне нужно, чтобы ты была там, — продолжил он, его тон был резким и деловым. — Будут присутствовать несколько союзных Альф. Важно создать видимость крепкого союза.

Видимость крепкого союза. Не любящая пара. Эти слова были небольшим ушатом холодной воды, но их было недостаточно, чтобы погасить крошечное пламя, которое он только что зажег. Это было что-то. Это было больше, чем у меня было за последние годы.

— Я буду готова, — сказала я, позволив маленькой, робкой улыбке коснуться моих губ.

Он просто кивнул, его взгляд уже был где-то далеко, и ушел.

Надежда, какой бы хрупкой она ни была, несла меня через следующие два дня. Я нашла платье, которое купила по наитию год назад и ни разу не надела — глубокого полуночно-синего шелка, мерцающего, как усыпанное звездами небо. Оно было чудесным на ощупь, шепот жизни, которую я могла бы иметь. В субботу вечером, стоя перед зеркалом, я почувствовала проблеск той женщины, которой была до того, как Марк систематически ее стирал.

Мое отражение показывало незнакомку с затравленными глазами, но впервые я увидела в них искру неповиновения. Моя рука потянулась к груди, и я вытащила бабушкин кулон. Лунный камень мягко светился в свете лампы. Я застегнула серебряную цепочку на шее, камень лег в ямочку у горла. Его нежное тепло распространилось по мне, даря толику уверенности, которой я не чувствовала годами. Это было похоже на доспехи.

Марк ждал меня внизу лестницы. Он выглядел сокрушительно красивым в черном смокинге, идеальный образец Альфы. Его глаза скользнули по мне, быстрый, оценивающий взгляд.

— Цвет тебе идет, — это все, что он сказал. Это был не комплимент, скорее констатация факта, но я вцепилась в эти слова, как голодающая женщина, которой предложили крошку.

Поездка была молчаливой. Гладкий черный автомобиль прорезал залитые дождем улицы, ритмичный стук дворников был единственным звуком. Я сидела напряженно на плюшевом кожаном сиденье, запах его дорогого одеколона заполнял небольшое пространство. Я пыталась завязать разговор, спрашивала о Бале, о том, кто там будет, но его ответы были односложными и резкими. Бездна вернулась, шире, чем когда-либо.

Моя хрупкая надежда начала рваться. *Это была ошибка. Он просто использует меня как декорацию. Видимость союза.*

Мы ехали по темной, извилистой дороге, ведущей к уединенному поместью, где проходил Бал, когда его телефон зажужжал. Он взглянул на экран, и все его поведение изменилось. Холодная маска безразличия разбилась, сменившись сырой, неприкрытой паникой.

Он ответил, его голос был настойчивым.

— Что такое? Ты в порядке?

Я не слышала человека на другом конце, но мне и не нужно было. Я знала.

— Не волнуйся, Сара, я уже еду, — сказал он, его голос был пронизан нежностью и любовью, которых он никогда, ни разу, не проявлял ко мне. — Твоя овуляция сейчас важнее всего. Просто успокойся. Я люблю тебя.

*Я люблю тебя.*

Три слова, которых он мне никогда не говорил, стали для меня смертным приговором. Мир накренился, звук превратился в глухой рев в ушах. Он любил ее. Он бросал нашу годовщину ради нее. Он бросал Бал — этот единственный шанс на совместную публичную жизнь — ради нее. Потому что ее цикл был «важнее всего». А я — нет.

Он резко нажал на тормоз. Машина с визгом остановилась, шины протестовали на мокром асфальте. Мы погрузились в внезапную, жестокую тишину на обочине темной, залитой дождем дороги, в окружении густого, мокрого леса.

Он повернулся ко мне, но не видел меня. Его глаза были дикими, сосредоточенными на чем-то далеком. На ней.

— Жди здесь, — приказал он, слова были брошены как бы между прочим, как отмашка.

Прежде чем я успела это осознать, он уже был вне машины. Вспышка проезжающих фар осветила, как его тело исказилось и изменилось, звук рвущейся ткани и ломающихся костей был тошнотворным контрапунктом барабанящему дождю. На его месте стоял огромный серый волк, его глаза светились дикой неотложностью. И затем он исчез, растворившись в черной, мокрой пасти леса.

Оставив меня совершенно, окончательно и бесповоротно разбитой.

Я не знаю, как долго я сидела там, двигатель тикал, остывая, дождь хлестал по окнам. Оцепенение было холодным, тяжелым одеялом. Боль была настолько огромной, что была почти безмолвной, огромной, пустой бездной там, где раньше было мое сердце. Последнее, неопровержимое доказательство его предательства прокручивалось в моей голове снова и снова. *Твоя овуляция сейчас важнее всего. Я люблю тебя.*

Медленно, словно двигаясь сквозь воду, я толкнула дверь машины. Холодный, проливной дождь мгновенно обрушился на меня, промочив мое шелковое платье, прилепив волосы к голове. Мне было все равно. Я вывалилась на дорогу, асфальт был грубым и неровным под моими тонкими каблуками. Ветер выл в деревьях, скорбный звук, который соответствовал опустошению в моей душе.

Я была промокшей до нитки, онемевшей от горя настолько глубокого, что оно казалось смертью. Я просто стояла там, позволяя буре омывать меня, надеясь, что она смоет меня полностью.

Затем — ослепительный свет.

Фары прорезали ливень, приближаясь ко мне. Я застыла, как олень, пойманный в их свете. Гладкий черный автомобиль, еще более внушительный, чем у Марка, с визгом остановился всего в нескольких сантиметрах от меня. Звук шин был криком в ночи.

Дверь водителя распахнулась. Появилась фигура, человек, который, казалось, притягивал к себе все тени ночи. Он был невероятно высоким, его фигура излучала сырую, необузданную мощь, от которой трещал воздух. Это была мощь, которая затмевала силу Марка, заставляя ее казаться детской имитацией. Это был истинный Альфа, хищник на вершине пищевой цепи.

Он направился ко мне, его лицо выражало чистое раздражение. Но когда он подошел ближе, его пронзительные серебряные глаза — цвета зимней луны — впились в мои. Его лицо изменилось. Раздражение исчезло, сменившись выражением глубокого, потрясающего шока.

Он остановился прямо передо мной, так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он глубоко вдохнул, его голова слегка наклонилась, словно пробуя воздух, пробуя мой запах. Низкий, собственнический рык зародился глубоко в его груди, звук, который вибрировал сквозь подошвы моих туфель и прямо в кости. Он не был угрожающим. Он был… заявляющим права.

Его серебряные глаза смотрели в мои, и он произнес одно-единственное слово, изменившее всю мою жизнь.

— Моя.