Оскорблённая бывшая: Восставшая из пепла

Регина

Я лениво покручивала бокал, наблюдая, как пляшут пузырьки шампанского. Победа была сладкой – именно такой, какой я её представляла все эти годы. Из окон гостиной моих апартаментов на последнем этаже открывался вид на город, в котором я провела двадцать лет, притворяясь идеальной приёмной дочерью, любящей сестрой, преданной подругой.

Смешно.

«За свободу», – прошептала я своему отражению в стекле.

Женщина, смотревшая на меня в ответ, улыбнулась: безупречные зубы, безупречные волосы, безупречная ложь. Как всегда.

Телефон снова завибрировал. Очередной пропущенный от Сергея. Он названивал без остановки с тех пор, как Камилла ушла, – наверное, боялся, что теперь, когда всё вскрылось, я передумаю. Бедный, предсказуемый Сергей. До сих пор думает, что хоть что-то здесь контролирует.

Я скинула лабутены и утонула в кожаном диване, позволяя воспоминаниям накатывать тёплой волной.

***

Когда я впервые увидела Камиллу Лаврову, она мне сразу не понравилась.

Мне было тринадцать. Только что вышла из приёмной семьи. Отчаянно хотелось понравиться новым родителям. Они привезли меня в этот огромный дом с ухоженным газоном и мраморными полами, обещая новое начало. Настоящую семью.

И тут по лестнице спустилась эта тощая девчонка в брекетах и с растрёпанными волосами – вся сияющая улыбка и распахнутые глаза.

«Привет! Я Камилла. Я всегда мечтала о сестре!»

Она обняла меня прямо в прихожей – не смущаясь ни поношенной одеждой, ни запахом дешёвого мыла из детского дома. Просто искренняя, незамутнённая радость от того, что у неё есть сестра.

Меня чуть не вырвало.

Потому что вот она стояла передо мной – неловкая, несовершенная, – и имела всё то, о чём я мечтала тринадцать лет. Родителей, которые её хотели. Дом, в котором она была своей. Будущее, обеспеченное фамилией Лавровых.

И она даже не понимала, как ей повезло.

В тот первый вечер за ужином я наблюдала за ней: как она сутулится на стуле, как говорит с набитым ртом. Как не знает, какой вилкой есть салат. Как слишком громко смеётся и задаёт слишком много вопросов.

«У Регины такие прекрасные манеры, – сказала госпожа Лаврова, точнее, моя "мама", улыбаясь мне. – Может, ты возьмёшь пример со своей новой сестры, Камилла?»

Вот тогда я это и увидела. Первую трещину в безупречном мирке Камиллы. Едва заметное угасание улыбки. То, как она выпрямила спину и начала стараться сильнее.

Это было прекрасно.

***

Телефон снова завибрировал, возвращая меня в настоящее. Лицо Сергея светилось на экране – пятый звонок за час. Я вздохнула и ответила.

«Дорогой, ты стал невыносимым».

«Регина, – голос грубый. Неужели пил? – Она ушла. По-настоящему ушла. Заблокировала мой номер, забрала все вещи из шкафа...»

«Разве не этого мы хотели?» – я говорила нежным, успокаивающим голосом. Тот самый тон, которым столько раз помогала Камилле разбираться с проблемами в браке. Проблемами, которые я же и создавала.

«Просто... то, как она смотрела на меня...»

«Сергей, дорогой, – в сладость закралась сталь. – Ты передумал? После всего, через что мы прошли?»

«Нет! Нет, конечно нет. Я люблю тебя. Всегда любил только тебя».

«Тогда прекрати звонить мне по поводу своей бывшей жены. Это жалко».

Я нажала отбой и бросила телефон рядом с собой. Мужчины были так предсказуемо слабы. Даже Сергей – которого я четыре года готовила, прежде чем подтолкнуть к Камилле, – нуждался в постоянном управлении.

Но своё дело он сделал. Как и все остальные фигуры в моей тщательно выстроенной партии.

Семейная фотография на каминной полке поймала мой взгляд – день моего удочерения. Я в центре, разумеется. Всегда в центре. Камилла отодвинута на край кадра, из последних сил растягивает улыбку поверх собственных комплексов.

Господи, как же это было легко. Почти слишком легко.

Один осторожный шёпот о том, что Камилла неуравновешенна. Несколько задушевных разговоров с мамой о том, как я беспокоюсь о эмоциональном состоянии дорогой сестрёнки. Мимолётные упоминания папе, что Камилла, кажется, не справляется с самыми простыми взрослыми обязанностями.

Четырнадцать лет кропотливой работы: я выстраивала образ ответственной дочери, живого воплощения родительской мечты – и одновременно методично подтачивала уверенность Камиллы в себе, её отношения, её ощущение собственного «я».

История с отказом университета была особенно изящной, если честно. Достаточно было одного слезливого разговора с мамой – о том, как я случайно нашла «тайный» дневник Камиллы, полный мрачных мыслей и разрушительных планов. Планов, которые я написала сама, разумеется, тщательно скопировав детский почерк сестры, который оттачивала месяцами.

И вдруг оказалось, что их драгоценная младшая дочь не готова к университету. Ей нужно время «найти себя». Нужно оставаться дома, где за ней можно присматривать.

Где присматривать могла я.

Я сделала ещё глоток шампанского, смакуя момент. Потому что вот оно – то, чего я по-настоящему хотела всё это время. Не Сергей – он был лишь удобной пешкой. Не состояние Лавровых – хотя до него тоже дойдёт черёд.

Нет. Я хотела видеть, как идеальная, драгоценная Камилла наконец сломается. Хотела, чтобы она поняла: всё, что у неё было – семья, любовь, безопасность, – строилось на моей лжи.

Телефон завибрировал от сообщения мамы: «Регина, дорогая, приезжай. Нам с папой нужно поговорить о том, что произошло».

Я улыбнулась, уже выстраивая в голове следующую сцену. Слёзы растерянности. Неохотное признание в том, что Сергей сам меня добивался. Мягкая обеспокоенность душевным состоянием Камиллы.

К тому времени, как я закончу, они будут благодарить меня за то, что все эти годы защищала их от неуравновешенной дочери.

Я встала и подошла к гардеробной, выбирая наряд для следующего выхода. Что-то сдержанное, но дорогое. Скорбящая сестра, а не торжествующая победительница.

Эту огромную гардеробную подарила мне Камилла на свадьбу.

«Чтобы твоему потрясающему вкусу всегда было где развернуться», – сказала она, крепко обнимая меня.

Даже тогда. Даже после многих лет, в течение которых я перехватывала каждый луч внимания, каждую возможность, каждую крупицу родительской любви – она всё равно любила меня. Всё равно доверяла.

Дура.

Я вытащила кремовый кашемировый свитер, вспомнив, как в старшей школе Камилла иногда брала мои вещи. Как я выжидала, пока у неё намечалось что-то важное – свидание, презентация, собеседование, – и внезапно вспоминала, что мне нужна именно эта вещь.

Она всегда возвращала без споров. Всегда извинялась за беспокойство.

Всегда из кожи вон лезла, чтобы быть идеальной сестрой.

Отражение в зеркале поймало мой взгляд – и на секунду, всего на секунду, я увидела в нём что-то уродливое. Что-то похожее на испуганную, злую девочку из детского дома, переступившую порог дома Лавровых много лет назад.

Но потом я моргнула – и снова стала безупречной Региной. Той, у которой всё идеально. Той, которая не бывает виновата.

Застегнув браслет «Картье» – ещё один подарок дорогой сестрёнки, – я приготовилась к следующему выступлению. Семейный разговор потребует точно выверенного сочетания неохотной откровенности и сокрушённого предательства.

«Ах, Камилла, – прошептала я своему отражению, репетируя обеспокоенную гримасу. – Что же ты с собой сделала?»

Но, уже собравшись уходить, я остановилась. Тот взгляд Камиллы перед тем, как она вышла – я никогда прежде его не видела. За двадцать лет того, как я давила на неё, испытывала, ломала.

Он выглядел почти как... понимание.

Будто она наконец увидела сквозь мою маску то, что скрывалось за ней.

Я стряхнула неприятное ощущение. Камилла слабая – я сама её такой сделала. Она убежит. Залижет раны. Может, попытается начать где-то с нуля.

Но никогда не освободится от меня. Я позаботилась об этом давным-давно.