Преданная моим Альфой, Пробужденная Луной

АЛЁНА ВОЛКОВА

Серафима лежала на холодном камне помоста, её дыхание было наигранными, жалкими всхлипами. «Всё в порядке, — прошептала она, достаточно громко, чтобы ближайшие Старейшины услышали. — Она просто... сбита с толку. Я прощаю её».

Её выступление было безупречным. Она была образцом грации и прощения, великодушной будущей Луной, в то время как меня выставили сумасшедшей, жестокой омегой. Шёпот стаи обернулся против меня, их сочувствие полностью переключилось на неё.

Лукьян опустился на колени рядом с Серафимой, нежно коснувшись её плеча. Затем он поднялся, его глаза пылали яростью, которую я никогда не видела направленной на меня. «Ты в своём уме?» — взревел он, его голос эхом разнёсся в ошеломлённой тишине.

Он повернулся к стае, указывая на меня, словно я была мусором. «Эта волчица и я не имеем никакой связи, — заявил он, его голос был холодным и непреклонным. — Она не более чем омега низшего ранга с жалкой, больной одержимостью».

Каждое слово было физическим ударом, выбивающим воздух из лёгких. Вот оно. Последнее, публичное унижение.

Он встретился со мной взглядом. Луна была прямо над головой, её холодный свет заливал нас, молчаливая свидетельница злодеяния, которое он собирался совершить.

«Я, Альфа Лукьян Чернов, отвергаю тебя, Алёна Волкова, как свою пару».

Слова, произнесённые в священной тишине, разрушили мир вокруг меня. Боль, не похожая ни на что, что я когда-либо знала, пронзила мою душу. Это был не чистый разрез, а яростный, жестокий разрыв. Казалось, будто жизненно важную часть меня, ту, что связывала меня с ним, с моей второй половиной, вырывали из груди когтями, оставляя зияющую, кровоточащую рану.

Кровавые слёзы потекли из моих глаз, свидетельство духовного насилия, совершаемого надо мной. Древние законы стаи требовали ответа. Я должна была принять, иначе отвержение было бы неполным, оставив нас обоих в мучительном подвешенном состоянии.

Мой голос был сломленным шёпотом, вырвавшимся из сдавленного агонией горла. «Я, Алёна Волкова, принимаю твоё отвержение».

Связь оборвалась. Мир стал серым. Яркий запах сосен и грозы, который всегда определял его, превратился в пепел в моём носу.

Позже той ночью он пришёл в мой маленький домик. Я свернулась калачиком на своей койке, дрожа в оболочке собственного тела. Он не постучал. Дверь просто открылась, и он был там.

Он попытался дотронуться до меня, но я отшатнулась.

«Алёна, ты должна понять, — сказал он, его голос был низким и настойчивым, как у политика, пытающегося сгладить последствия. — Мой союз с Серафимой чисто политический. Её семья контролирует серебряные рудники на востоке. Этот альянс — ради будущего стаи Чёрной Луны».

Слова были пустыми, бессмысленными.

«Доверься мне, — умолял он, его голос перешёл на заговорщический шёпот. — Дай мне год. Максимум два. Как только моё положение укрепится, я отставлю её в сторону. Тогда мы сможем быть вместе. Я сделаю тебя своей настоящей Луной, той, которую я буду прятать ото всех, моим истинным сокровищем».

Он не защищал её; он защищал свой выбор. Он оправдывал свои амбиции. «Её семья могущественна, Алёна. Ты должна быть терпеливой. Ты должна сделать это ради блага стаи».

Я посмотрела на него тогда, по-настоящему посмотрела. Мужчина, которого я любила, исчез. На его месте был незнакомец, политик, чьим сердцем правили амбиции, а не любовь. Последние угли моей привязанности к нему угасли, сменившись ледяной ненавистью.

Агония отвержения в сочетании с оскорблением его жалкой лжи довели моё горе до предела. И в этой бездне боли и предательства что-то глубоко внутри меня, что-то древнее и спящее, начало пробуждаться.

Сила, о которой я никогда не знала, просыпалась.