День, когда я умер и ожил

Анна Романова задыхалась, грудь сдавили смертельные тиски.

Ее шестилетний сын, Лёва, смотрел на нее, его лицо побелело от ужаса.

Анафилактический шок.

Состояние стремительно ухудшалось.

Она прохрипела имя мужа, Марка, умоляя его позвонить в 112.

— Мамочке плохо, она не дышит! — кричал Лёва в трубку.

Но Марк, занятый «деловой встречей» со своей любовницей Кристиной, небрежно отмахнулся, назвав это «панической атакой».

Через несколько минут он перезвонил: скорая, которую он якобы вызвал для Анны, теперь ехала к Кристине, которая всего лишь «упала» и подвернула лодыжку.

Мир Анны рухнул.

Лёва, маленький герой, выбежал на улицу за помощью, но его сбила машина.

Глухой, тошнотворный удар.

Она смотрела, призрак в собственной трагедии, как парамедики накрывают его маленькое, сломанное тело.

Ее сын погиб, потому что Марк выбрал Кристину.

Опустошение.

Ужас.

Чувство вины.

Образ Лёвы преследовал ее, выжигая клеймо на душе.

Как отец, муж, мог быть таким чудовищно эгоистичным?

Горькое, всепоглощающее сожаление терзало ее душу.

Кристина. Всегда Кристина.

И тут глаза Анны распахнулись.

Она лежала на полу в гостиной.

Вбежал Лёва, живой и невредимый.

Это был ужасающий, невозможный второй шанс.

Этого кошмарного будущего не будет.

Она вернет себе свою жизнь, защитит сына и заставит их заплатить.

Глава 1

Анна Романова жадно хватала ртом воздух. Грудь сдавило, тиски сжимали легкие.

Лёва, ее шестилетний сын, смотрел на нее, его маленькое личико побелело от ужаса.

— Мамочка?

Она нащупала шприц-ручку с адреналином, зрение затуманилось. Анафилактический шок. Стремительный.

— Позвони... Марку, — выдавила она. — Сто... двенадцать.

Лёва, благослови его храброе сердце, схватил ее телефон. Его крошечные пальчики неуклюже забегали по экрану.

Он нажал кнопку вызова Марка.

— Папа! Мама не дышит! Ей очень плохо! — закричал Лёва в трубку.

Голос Марка донесся издалека, раздраженный.

— У нее, наверное, просто паническая атака, Лёва. Сделай ей укол. Я на деловой встрече с Кристиной. Скоро буду.

— Нет, папа! Это серьезно! Она сказала позвонить в 112!

— Ладно, ладно, я вызову ей скорую, — сказал Марк, но тон его был пренебрежительным.

Через несколько минут, когда Анна уже проваливалась в туман боли, Марк перезвонил. Лёва поднес телефон к ее уху.

— Аня? Слушай, Кристина упала. Сильно подвернула лодыжку. Скорую, которую я вызвал для тебя, я перенаправляю к ней. Она ближе, и ей очень больно. Ты просто сделай укол, с тобой все будет в порядке.

Мир Анны рухнул. Кристина. Всегда Кристина.

Лёва, услышав это, закричал.

— Нет! Маме нужна помощь!

Он уронил телефон и бросился к двери, вероятно, пытаясь позвать соседку, тетю Иру.

Визг тормозов. Глухой, тошнотворный удар.

Анна сквозь туман услышала другой крик, не Лёвин.

Потом — тишина.

Ее собственное дыхание оборвалось последним, рваным вздохом. Казалось, ее душа отделилась от тела и воспарила над ним.

Она увидела Лёву. Он лежал на дороге. Неподвижно.

Внезапно появились парамедики, они суетились над ней, потом бросились к Лёве. Слишком поздно.

Этот образ выжег клеймо на ее душе: Лёва, маленький и сломанный, потому что Марк выбрал Кристину.

Опустошение. Слишком слабое слово. Ужас. Горе. Вина за то, что не смогла его спасти.

Ее сердце, или то, что от него осталось, разлетелось на миллион осколков.

Она смотрела, призрак в собственной трагедии, как они накрывают Лёву простыней.

Марк. Это его вина. Его халатность. Его чудовищный эгоизм.

Кристина. Эта женщина.

Если бы у нее был еще один шанс. Если бы она могла вернуться.

Она бы никогда не пустила Марка Орлова в свою жизнь. Она бы защитила Лёву.

Она бы заставила их заплатить.

Боль была абсолютной. Горькое, всепоглощающее сожаление.

— Марк, — прошептала ее душа, давая клятву холодной ярости, — если есть следующая жизнь, я никогда тебя не узнаю.

Глаза Анны распахнулись.

Она лежала на полу в гостиной. Грудь болела, но она могла дышать.

Ее руки дрожали. Она коснулась горла. Отека не было.

Лёва.

Она вскочила, сердце бешено колотилось.

— Лёва!

Он выбежал из своей комнаты, широко раскрыв глаза.

— Мамочка? Ты в порядке? Ты издавала странные звуки.

Она схватила его, обняла так крепко, что он пискнул. Живой. Он был жив.

Ее глаза, она знала, наверняка были налиты кровью. Руки все еще дрожали.

Воспоминание об улице, об ударе, о простыне... оно было слишком реальным.

Она посмотрела на календарь на стене. Сегодняшняя дата. Тот же самый день.

Этого еще не случилось.

Чудо. Ужасающий второй шанс.

Дезориентация боролась с яростной, материнской решимостью.

Она не допустит того будущего.

Ее телефон завибрировал на кофейном столике. Уведомление. Инстаграм.

Кристина Соколова.

Кровь застыла в жилах Анны. Она взяла телефон, ее палец замер над иконкой приложения.

Она должна была знать.

Сториз Кристины: роскошный ужин. Марк, улыбающийся рядом с ней.

А на руке Кристины — новое, сверкающее кольцо. «Кольцо-обещание».

Подпись: «Строю будущее с тем, кто по-настоящему видит мой потенциал. Так благодарна за его поддержку в запуске моего велнес-бренда! #НовыеНачинания #Поддержка».

Дата поста: вчерашний вечер.

Новая боль. Гнев. Отвращение.

Он уже «строил будущее» с Кристиной, будучи женатым на ней, пока Лёва был жив и здоров.

Как он мог? Как вообще мужчина может быть настолько лишен элементарной порядоčnosti?

Ключ повернулся в замке. Вошел Марк, насвистывая.

Он замер, увидев ее лицо.

— Эй, что случилось? Ты будто призрака увидела.

От него слабо пахло приторными духами Кристины. На воротнике рубашки — пятнышко помады, не ее оттенка. Он всегда был таким небрежным.

«Ты слишком остро реагируешь», — всегда говорил он. Это была его любимая фраза. Она действовала ей на нервы, вызывая физическое отторжение.

— Марк, — начала Анна напряженным голосом, — нам нужно поговорить.

— Если я скажу тебе, что сегодня чуть не умерла, Марк, и Лёва чуть не погиб, потому что ты был с Кристиной, что ты скажешь? — спросила Анна опасно спокойным голосом.

Он нахмурился.

— О чем ты говоришь? Что за бред. Ты нормально себя чувствуешь?

Она увидела пустоту в его глазах. Полное отсутствие понимания.

Он не поймет. Никогда не поймет.

Усталость была тяжелым плащом. Горечь — знакомым привкусом.

Она потратила годы впустую.

— Я хочу развода, Марк, — сказала она, и эти слова были на вкус как свобода.