Брошенная бывшая жена: Теперь недосягаемая

Первое, что почувствовала Инга, — это тяжесть.

Давящая, удушающая тяжесть на груди.

Она ахнула, ее тело резко дернулось, когда воздух ворвался в легкие.

Ее глаза резко открылись.

Она была не в гостевой спальне. Она стояла на ногах.

Ее охватила дезориентация. Запах дыма и пепла исчез, сменившись приторным ароматом дорогих лилий и... Santal 33. Одеколона Глеба.

В ушах гремела оркестровая музыка. Вивальди.

Официант задел ее плечо.

— Прошу прощения, госпожа Романова.

Инга пошатнулась, увидев свое отражение в зеркальной колонне.

На ней было синее шелковое платье. То самое, которое она сожгла в костровой яме. Волосы были уложены в замысловатый шиньон. Ее лицо... лицо выглядело моложе. Усталым, да, но изможденный, скелетоподобный вид последних трех дней исчез.

Она коснулась щеки. Теплая.

Она подняла глаза. Огромный баннер висел под потолком бального зала.

С ПЯТЫМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, КОНСТАНТИН

и Ева

Второе имя было там, но оно было словно добавлено в последнюю минуту, напечатано таким мелким и изящным шрифтом, что почти терялось на фоне больших, жирных букв имени ее брата. Ее день рождения тоже, а они сделали ее имя сноской.

Сердце Инги замерло, и она достала телефон.

Дата.

Ровно год назад.

Комната поплыла. Она вцепилась в колонну, чтобы удержаться. Галлюцинация? Чистилище? Ад?

— Инга!

Голос был резким. Нетерпеливым.

К ней подошел Глеб. Он выглядел так же — безупречно одетый, красивый и раздраженный. Но было одно отличие. У него не было той легкой седины на висках, что на похоронах.

— Что с тобой? — прошипел он, понизив голос, чтобы не услышали гости. — Ты стоишь с открытым ртом, как рыба. Белле нужна помощь с разрезанием торта.

У локтя Глеба появилась Белла Саркисян, сияющая в красном платье, которое стоило дороже машины Инги. Она протянула салфетку.

— Ох, Инга, — сказала Белла, и ее голос сочился притворной сладостью. — Ты что-то пролила? Ты такая бледная.

Инга уставилась на них. А потом увидела.

Мелькнувшее движение у десертного стола. Маленькая девочка в простом белом платье пыталась дотянуться до печенья.

Ева.

Инга не раздумывала. Она оттолкнула Глеба, ударив его плечом так сильно, что он пошатнулся.

— Инга! — рявкнул он.

Она проигнорировала его. Она упала на колени перед девочкой.

Ева обернулась, ее глаза были широко раскрыты от страха. Она вздрогнула, ожидая, что ее отругают за то, что она трогает сладости.

— Мамочка? — прошептала Ева.

Инга схватила ее. Она так крепко прижала дочь к себе, что почувствовала маленькие ребрышки Евы.

Тепло.

Сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук.

Это был самый прекрасный звук во вселенной.

Из глаз Инги хлынули слезы. Не тихий плач, как на похоронах, а громкие, прерывистые рыдания облегчения. Она уткнулась лицом в шею Евы, вдыхая запах детского шампуня, сладость ее кожи.

— Ты здесь, — выдавила Инга. — Ты здесь.

Музыка, казалось, стихла. Гости смотрели. Сумасшедшая жена, плачущая на полу на дне рождения.

Глеб тут же оказался рядом. Он схватил Ингу за плечо, его пальцы впились в ее плоть.

— Встань, — прорычал он ей на ухо. — Ты устраиваешь сцену. Немедленно прекрати эту истерику.

Инга замерла.

Она почувствовала жар его руки на своей. Руки, которая подписала документы о разводе, не глядя. Руки, которая держала клюшку для гольфа, пока хоронили их дочь.

Медленно Инга подняла голову.

Она посмотрела на Глеба.

Она встала, не убирая руки с плеча Евы.

Она посмотрела на руку Глеба на своем плече.

— От. Пусти.

Глеб моргнул, ошеломленный ледяным приказом в ее голосе.

— Инга, не начинай...

Инга подняла свободную руку. Она схватила его пальцы. Резким, отработанным движением, которое она не использовала шесть лет — мышечная память из жизни, о которой он ничего не знал, — она сняла его руку со своего плеча.

Она не просто убрала ее. Она отшвырнула ее ему.

Глеб отшатнулся на шаг, на его лице застыло потрясение.

Инга выпрямила спину. Она разгладила платье.

— Я сказала, — повторила она, и ее голос разнесся по затихшему уголку комнаты, — не трогай меня.