Её месть, его погубленная жизнь

Я игнорировала ненависть, льющуюся с экрана. Я смотрела на часы. Еще десять минут прошли в мучительной тишине, нарушаемой лишь далекими сиренами и отчаянными, приглушенными криками из полицейского штаба.

Затем на экране снова появился Вадим Шатров, на этот раз за трибуной. Пресс-конференция. Он держал в руках папку.

«В попытке деэскалации этой ужасающей ситуации, — объявил он напряженным голосом, — мы публикуем полное дело о расследовании смерти Дениса Воронцова».

Офицер передал копию репортеру. Документы были спроецированы на экран за его спиной.

Я взглянула на экран. Это был тот же фальсифицированный отчет о вскрытии, подписанный доктором Громовым. Те же подделанные показания Александры. Та же ложь.

Я не сказала ни слова.

Я взяла третий инструмент. Каутер.

Одним движением я включила его. Наконечник засветился тусклым, злым красным цветом.

Прежде чем кто-либо в штабе успел среагировать, я прижала горячий наконечник к коже прямо над скобой на руке Даши.

Раздалось тихое шипение и запах горелой плоти. Маленькая темная отметина, клеймо, теперь уродовала кожу девочки.

«Пять шансов», — сказала я едва слышным шепотом.

Лицо Вадима Шатрова побелело. Документы, которые он держал, были всего лишь стопкой лжи, и он знал, что я это знаю. Он упустил еще один шанс.

Я начала наносить небольшие, поверхностные порезы на руки Даши скальпелем, не настолько глубокие, чтобы причинить серьезный вред, но достаточные, чтобы нарисовать на ее коже тонкие красные линии, видимый обратный отсчет.

«Это не тот отчет», — спокойно заявила я. «Мне нужен настоящий. Тот, который вы спрятали. Мне нужно имя человека, который был за рулем машины, сбившей моего сына».

Я посмотрела в камеру, прямо на него.

«Не пытайтесь обмануть меня снова. В следующий раз я оставлю шрам на ее лице».

Вадим отшатнулся от трибуны, его маска власти рушилась. Он смотрел на экран, на красные линии, которые я рисовала на руке его дочери, и впервые я увидела в его глазах проблеск чего-то большего, чем инстинкт самосохранения. Первобытный страх.

Ксения была в истерике.

«Отдай ей, Вадим! Ради всего святого, просто отдай ей то, что она хочет!» — кричала она, ее идеальный макияж стекал по лицу черными ручьями.

Но он покачал головой, его челюсть сжалась.

«Я не могу».

Я смотрела на них, на мать и отца, и издала звук, похожий на смех, но он был пустым и полным боли.

«Я знаю, что ты чувствуешь, Ксения», — сказала я голосом, сгустившимся от горя, такого глубокого, что казалось, оно физически душит меня. «Я тоже мать. Я знаю, каково это — видеть, как страдает твой ребенок. Ты чувствуешь лишь малую долю того, что я чувствовала каждый день последние шесть месяцев».

Онлайн-комментарии снова взорвались.

Она признается, что ей это нравится! Она больная!

Как она может сравнивать своего мертвого сына-наркомана с этой невинной маленькой девочкой?

Просто прими, что твой сын был неудачником, и отпусти девочку!

Я их не слышала. Мой мир сузился до этой белой комнаты, этой маленькой девочки и лиц людей, которые украли жизнь и имя моего сына.

Часы тикали. Еще один шанс сгорал. Полиция приближалась, я знала это. Но и правда тоже. Это была гонка. И ради моего сына я не могла проиграть.

Они попытались снова. Они показали другой документ. Токсикологический отчет. Тот же самый, просто представленный отдельно. Они тянули время.

Я знала, что должна делать. Мое сердце превратилось в ледяную глыбу. Я снова взяла каутер.

На этот раз я направила его к ее ноге.