Он думал, что я стерплю молча

От лица Кати Морозовой:

Дождь в конце концов сменился легкой моросью. Я заплатила за кофе и толкнула тяжелую стеклянную дверь, прохладный, влажный воздух стал желанным шоком для моих чувств. Когда я ступила на скользкий тротуар, знакомая машина подъехала к бордюру прямо передо мной.

Гладкий, черный Audi. Машина Влада.

Мое сердце сжалось в груди. Он вышел, но смотрел не на меня. Он открывал пассажирскую дверь. Появилась Изабелла Журавлева, видение в кремовом тренче, ее рыжие волосы ловили тусклый свет.

Наконец Влад увидел меня. В его глазах не было ни удивления, ни вины. Только ровное, холодное раздражение. Он подумал, что я следила за ним.

Я проигнорировала их, сосредоточившись на разблокировке приложения каршеринга на своем телефоне. Меньше всего мне хотелось еще одной сцены. Когда я сошла с тротуара, чтобы перейти небольшую улочку к ожидавшей меня машине, мой каблук зацепился за неровную брусчатку.

Острая, жгучая боль пронзила лодыжку. Я вскрикнула, споткнувшись, мой телефон с грохотом упал на мокрый асфальт.

Влад не двинулся с места. Он смотрел с бесстрастным лицом, как я пытаюсь удержать равновесие, моя лодыжка пульсировала в знак протеста.

Он отвернулся от меня, что-то сказал Изабелле, а затем вошел в то самое кафе, из которого я только что вышла. Он прошел мимо меня, его дорогой одеколон стал призрачным присутствием во влажном воздухе, как будто я была не более чем незнакомкой, неудобным препятствием на тротуаре.

Я прислонилась к кирпичной стене, прикусив губу, чтобы не закричать, пока волны боли пульсировали в моей лодыжке. Она быстро опухала. Я не могла на нее наступить.

Через минуту Влад вышел из кафе, держа два дымящихся стаканчика. Он подошел ко мне, его выражение лица было нечитаемым.

— Поехали, — сказал он, его голос был резким и нетерпеливым. Он не спросил, в порядке ли я. Он не предложил помочь. Он приказал.

— Я не просила тебя ждать, — сказала я сквозь стиснутые зубы, пытаясь выпрямиться.

Он проигнорировал мой протест. С раздраженным вздохом он поставил стаканчики на крышу своей машины, наклонился и подхватил меня на руки, прежде чем я успела сопротивляться. Его движения были эффективными и безличными, как будто он грузил товар.

Он усадил меня на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и сел за руль. Он протянул мне один из стаканчиков. Это был черный кофе. Его предпочтение, не мое. Я молча поставила его обратно в подстаканник.

Тишина в машине была густой и удушающей. На заднем сиденье Изабелла кашлянула.

— Ох, Влад, меня немного укачивает, — сказала она мягким, нежным голосом. — Ты же знаешь, как у меня бывает.

Мгновенно все поведение Влада изменилось.

— Точно, конечно, — сказал он, его голос смягчился с такой заботой, что у меня скрутило живот. — Я забыл. Прямо как в тот раз, когда мы ехали на ту дачу под Тверью, помнишь? Ты всю дорогу была зеленая.

— Но ты же заботился обо мне, — пробормотала она, и я услышала улыбку в ее голосе. — Ты всегда заботился.

Они погрузились в легкие воспоминания, их общее прошлое было теплым, эксклюзивным клубом, из которого я была демонстративно исключена. Я чувствовала себя незваной гостьей в машине собственного мужа, незнакомкой, подслушивающей частный разговор.

Мы проезжали мимо старого ботанического сада, его стеклянный купол мерцал под дождем. У меня перехватило горло. Он привел меня туда на наше первое свидание. Он сказал мне, что это его любимое место в городе, тихое убежище. Он впервые поцеловал меня под раскидистым фикусом в тропической оранжерее. Я дорожила этим воспоминанием, хранила его как доказательство того, что он когда-то чувствовал ко мне что-то настоящее.

Теперь, слушая, как он и Изабелла говорят о своих студенческих поездках и общих воспоминаниях, меня осенило тошнотворное осознание. Он не делился со мной своим убежищем. Он привел меня в место, которое уже было священным для них. Я была лишь гостем в воспоминании, которое мне не принадлежало.

В моей голове пронеслись сотни других случаев. Джаз-клуб, который он любил, букинистический магазин, который он часто посещал, определенная марка вина, которую он всегда заказывал. Было ли что-то из этого нашим? Или я просто жила в эхе жизни, которую он уже прожил с ней?

Должно быть, я задремала, боль и эмоциональное истощение наконец одолели меня. Когда я проснулась, мы были припаркованы на подъездной дорожке нашего дома. Заднее сиденье было пустым. Изабеллы не было.

Влад смотрел на мою опухшую лодыжку.

— Ты специально ее подвернула? — спросил он, его голос был тихим и обвиняющим. — Это была какая-то игра, чтобы привлечь внимание, Катя?

Абсурдность его слов, чистый, незамутненный нарциссизм, заставили что-то внутри меня сломаться.

— Да, Влад, — сказала я, мой голос сочился сарказмом, которого я в себе не знала. — Конечно. Я намеренно покалечила себя на тот случай, если ты соизволишь заметить мое существование. Весь мой мир вращается вокруг того, чтобы привлечь твое внимание, разве ты не знал?

— Не будь смешной.

— Смешной здесь не я, — отрезала я, повернувшись к нему лицом. — Хочешь знать, что смешно? Верить хоть на секунду, что ты мне нужен. Я была чертовски хорошим архитектором до встречи с тобой, и я буду чертовски хорошим архитектором после того, как ты исчезнешь.

В его глазах появился опасный блеск.

— Это вызов?