От брошенной любимицы до Королевы мафии

От лица Серафимы:

Керамический ночник в виде кошки стоял на моей тумбочке, его мягкий свет был привычным утешением во тьме. Десять лет он прогонял мои кошмары. Сегодня он казался насмешкой.

Я протянула руку и выдернула вилку из розетки. Комната погрузилась в гнетущую черноту, такую густую, что я почувствовала, будто задыхаюсь. Хорошо. Я хотела это почувствовать. Я хотела, чтобы тьма поглотила меня целиком.

Мои босые ноги ступали по холодному деревянному полу к шкафу. Я сняла пыльную спортивную сумку с верхней полки. Одного за другим я собирала призраков моей жизни с Дамианом. Маленький серебряный медальон с гербом Морозовых, который он подарил мне на пятнадцатилетие. Флакон духов «Балтийский Бриз», которые он купил мне, потому что сказал, что они пахнут местом, куда он однажды меня отвезёт, местом без крови и секретов.

Всё это отправилось в сумку. Реликвии мёртвой веры.

Под моей кроватью была запертая деревянная шкатулка. Внутри был мой дневник. Я пролистала страницы, мои пальцы скользили по лихорадочному, девичьему почерку. Это была жалкая история моей преданности. Каждое его доброе слово, каждый маленький жест были записаны и проанализированы, как священное писание.

Потом я нашла это. Страница многолетней давности, после того как соперник попытался послать мне «сообщение», заставив своих головорезов преследовать меня после школы. Дамиан с ними разобрался. Я их больше никогда не видела. Той ночью он нашёл мой дневник открытым на столе. Он ничего не сказал, но на следующее утро я обнаружила новую запись, сделанную его резким, агрессивным почерком. Она была сделана не чернилами. Она была сделана кровью.

*Фима — собственность Морозовых. Тронете её — умрёте.*

Собственность.

Слово врезалось в меня, выбивая воздух из лёгких. Не сестра. Не подопечная. Даже не человек. Я была вещью. Активом, который нужно защищать, как его машины или коллекцию антикварного оружия. Его защита не имела ничего общего с любовью. Она была связана с владением.

Рыдание вырвалось из моего горла, грубое и уродливое. Лихорадочно дрожащими руками я начала вырывать страницы из дневника. Я разорвала каждое заветное воспоминание, каждую тайную надежду, пока не осталась лишь груда кусочков моего собственного глупого сердца размером с конфетти.

На следующий день Изабелла официально переехала в комнату, смежную с комнатой Дамиана. Мою комнату. Ту, что была у меня, прежде чем меня переселили в гостевое крыло в прошлом году, потому что я «становилась женщиной».

Она вызвала меня в гостиную. Вся семья — бригадиры Дамиана, его старшие — была там, молчаливая аудитория для моего унижения.

Изабелла улыбнулась снисходительной, безмятежной улыбкой.

«Серафима, дорогая. Приветственный подарок».

Она подняла ожерелье. Это было не то изящное серебро или золото, к которому я привыкла. Это была толстая, кричащая полоса какого-то дешёвого, тёмного металла, усыпанная блестящими камнями, образующими герб Волковых. Это было не ожерелье. Это был ошейник.

У меня перехватило дыхание. У меня была аллергия на дешёвые сплавы. Дамиан это знал. Однажды он выбросил браслет, который мне подарила школьная подруга, его губы скривились от отвращения, когда он увидел красную сыпь на моём запястье.

Я посмотрела на него, умоляя глазами. *Не делай этого. Пожалуйста.*

Его лицо было маской безразличия. Он встретил мой взгляд, его тёмные глаза были холодными и пустыми, и вынес приговор.

«Прими».

Его голос был ровным. Окончательным. Это был приказ. На глазах у всех он показывал им моё новое место в иерархии. Ниже него. Ниже неё.

Мои руки дрожали, когда я потянулась за ошейником. Пальцы Изабеллы коснулись моих, когда она застёгивала его на моей шее. Металл был холодным, тяжёлым.

«Тебе идёт», — промурлыкала она, достаточно громко, чтобы все слышали. «У каждого питомца должен быть ошейник».

Смех был вежливым, но ощущался, как брошенные в меня камни. Я стояла там, опустив голову, пока металл начал нагреваться на моей коже. Знакомый, жгучий зуд начался почти сразу, огненное кольцо сжималось вокруг моего горла.

Я не чесала. Я не плакала. Я просто стояла и позволяла ему гореть, клеймя меня правдой. Я была собственностью. И меня только что передали новому владельцу.