Жестокость миллиардера: моя тайная дочь

Гром над Хэмптонсом не раскатывался, а трещал, словно ломающийся позвоночник.

Серафима Серебрякова стояла на вершине парадной мраморной лестницы поместья Силвер-Сэндс. Её руки дрожали. Не лёгкая дрожь, а сильная вибрация, от которой позвякивал бриллиантовый браслет на её запястье — браслет, который Юлиан подарил ей на их первую годовщину.

Внизу развернулась картина разрушения.

Елена Скворцова лежала скрюченным комком на белом с прожилками мраморе фойе. Её руки были сжаты на животе. Низкий, гортанный вой вырвался из её горла, эхом отражаясь от сводчатых потолков.

— Она толкнула меня! — закричала Елена, её голос разрывал воздух. — Серафима пыталась убить моего ребёнка!

Персонал уже собрался. Экономка, госпожа Гришина, прикрыла рот рукой, пахнущей лимонной полиролью. Охранники стояли как статуи, их глаза были широко раскрыты и полны осуждения.

Затем тяжёлые дубовые входные двери с грохотом распахнулись.

Вошёл Юлиан Островский. Он промок до нитки. Дождь прилепил его тёмные волосы ко лбу, а с подола плаща капала вода, оставляя на полу тёмные пятна. Он принёс с собой бурю.

Он остановился.

Его взгляд упал на Елену. Он увидел, как она свернулась в клубок. Он увидел красное пятно на белом полу — кровь или, возможно, вино, в тусклом свете люстры было невозможно разобрать.

Затем, медленно, ужасающе, он поднял глаза.

Его взгляд впился в Серафиму.

В нём не было ни тепла, ни вопроса. Была лишь стена льда, такая толстая, такая непроницаемая, что Серафима почувствовала, как воздух покинул её лёгкие. Это был взгляд полного уничтожения. Он смотрел не на свою жену. Он смотрел на раковую опухоль, которую нужно было вырезать.

— Юлиан, — прошептала она. Слово царапнуло ей горло. — Я не трогала её. Я даже близко не была...

Он поднял руку. Ладонью вперёд. Знак «стоп».

— Не надо, — сказал он. Его голос был низким, раскатом грома, заключённым в человеческой груди. — Не говори ни слова.

Мимо него пробежали парамедики, их ботинки скрипели на мокром полу. Они погрузили Елену на носилки. Теперь она рыдала — громко, театрально, крича о наследии Георгия, о том, что последняя частичка коматозного брата Юлиана уничтожена.

Юлиан не пошёл за носилками. Он развернулся и зашагал вверх по лестнице, переступая через две ступеньки. Он не смотрел на Серафиму, пока не оказался прямо перед ней. Он схватил её за плечо. Его пальцы были подобны стальным обручам, впиваясь в её плоть сквозь шёлк блузки.

Он потащил её. Не повёл. Потащил.

Он втащил её в библиотеку и захлопнул за ними дверь ногой. Звук был подобен выстрелу.

Он швырнул документ через стол из красного дерева. Тот проскользил по полированному дереву и остановился в нескольких дюймах от её бедра.

— Подпиши, — сказал он.

Серафима опустила взгляд. Заголовок был жирным, чёрным и окончательным: «Соглашение о раздельном проживании и переезде».

Она подняла глаза, зрение затуманилось. — Ты подготовил это заранее?

— У меня есть планы на случай любой ответственности, — сказал Юлиан. Он подошёл к барной тележке и налил себе скотч. Его рука не дрогнула. — А ты, Серафима, и есть ответственность. Ты ревновала к памяти Георгия. Ты ревновала, что Елена носит наследника, в котором нуждается эта семья, пока Георгий лежит на той больничной койке, борясь за каждый вздох. Но я никогда не думал, что ты станешь убийцей.

— Я не толкала её! — закричала Серафима срывающимся голосом. — Она упала! Она увидела меня на площадке и сама бросилась вниз!

Юлиан обернулся. Он держал в руке хрустальный стакан. На секунду ей показалось, что он может его бросить. Вместо этого он разбил его о камин. Звук бьющегося стекла ознаменовал конец её жизни.

— Ложь, — прошипел он. — Я отсылаю тебя. Ты поедешь в Филадельфию. Тебя лишат фамилии Островских. Ты будешь получать ежемесячное пособие при условии твоего молчания и твоего отсутствия. Если ты когда-нибудь снова ступишь на землю Нью-Йорка, я тебя уничтожу.

— Если ты думаешь, что это сделала я, почему бы не вызвать полицию? — бросила она вызов, её голос дрожал. — Почему бы не арестовать меня?

— Потому что Георгий держится за жизнь на волоске, — сказал Юлиан безэмоциональным голосом. — Пресса уже кружит, как стервятники. Я не допущу, чтобы в заголовках писали, что его жена пыталась убить его нерождённого ребёнка, пока он лежит в коме. Мы решим это внутри семьи. Ты исчезнешь. Это милость, которую я тебе оказываю.

— Я твоя жена, — прошептала она, и слёзы наконец хлынули, оставляя горячие дорожки на её холодных щеках.

— Только на бумаге, — сказал Юлиан. Он нажал кнопку интеркома на своём столе. — Лиам. Логан. Войдите.

Вошли охранники.

— Проводите её, — приказал Юлиан, отвернувшись к окну, чтобы посмотреть на дождь. — Убедитесь, что она не возьмёт ничего ценного. Никаких украшений. Никаких семейных реликвий. Только её одежду.

Они проводили её в комнату. Они наблюдали, как она пакует чемодан. Когда она попыталась взять фотографию в рамке, где они с Юлианом были в медовый месяц на Комо, Лиам мягко, но твёрдо забрал её из её рук и положил лицом вниз на комод.

Десять минут спустя её затолкали на заднее сиденье чёрного внедорожника.

Машина рванула с места, гравий захрустел под шинами. Серафима повернулась на сиденье, глядя назад через залитое дождём заднее стекло.

Она увидела фигуру в окне библиотеки. Юлиан. Он смотрел, как уезжает машина. Он стоял совершенно неподвижно, силуэт на фоне золотистого света комнаты, в которую ей больше не было входа.

Тогда её накрыла тошнота. Это было не просто горе. Это была физическая волна дурноты, которая подкатила от желудка к горлу. Она положила руку на свой плоский живот, не подозревая, что закрывающиеся за ней ворота не просто запирали её снаружи.

Они запирали и его тоже.