Сломанная жена

Мой муж и сын были одержимы мной. Патологически.

Они постоянно проверяли мою любовь, осыпая вниманием другую женщину, Кристину. Моя ревность и страдания были для них доказательством преданности.

А потом случилась авария. Моя рука, та самая, что писала музыку к фильмам, удостоенную наград, была раздроблена. Но Яков и Антон предпочли заняться незначительной травмой головы Кристины, оставив мою карьеру в руинах.

Они смотрели на меня, ожидая слез, гнева, ревности. Но не получили ничего. Я была как статуя, мое лицо — безмятежная маска. Мое молчание выбило их из колеи. Они продолжали свою жестокую игру, пышно празднуя день рождения Кристины, пока я сидела в уединенном углу, наблюдая за ними. Яков даже сорвал с моей шеи золотой медальон покойной матери, чтобы отдать его Кристине, которая затем намеренно раздавила его каблуком.

Это была не любовь. Это была клетка. Моя боль была их развлечением, моя жертва — их трофеем.

Лежа на холодной больничной койке в ожидании, я чувствовала, как любовь, которую я лелеяла годами, умирает. Она увяла и обратилась в пепел, оставив после себя что-то твердое и холодное. С меня хватит. Я не собиралась их исправлять. Я сбегу. Я их уничтожу.

Глава 1

Муж и сын Алисы Беловой были одержимы ею. Патологически.

И способ проявить это у них был странный.

Яков Кузнецов, ее муж, IT-магнат, и Антон, их десятилетний сын, постоянно испытывали ее любовь. Они изображали безразличие, осыпая вниманием молодую, амбициозную сотрудницу из компании Якова, Кристину Яковлеву.

Им нужно было видеть боль Алисы. Ее ревность, ее страдания — это было доказательством ее преданности. Только так они умели чувствовать ее любовь.

Алиса понимала их болезнь. Годами она терпеливо сносила это, веря, что сможет их исправить. Веря, что ее любовь исцелит их извращенную потребность в ней.

Она ошибалась.

Жестокость нарастала по спирали. Все началось с мелочей: отмененные свидания, «забытый» день ее рождения на фоне публичного празднования повышения Кристины. А потом стало хуже.

Предел наступил в один дождливый вторник.

Это была автомобильная авария. Страшная.

Алиса была за рулем, Яков и Антон — в машине. Кристина сидела на пассажирском сиденье, которое раньше принадлежало Алисе. Грузовик проехал на красный свет и на полном ходу врезался в их бок.

Мир превратился в месиво из разбитого стекла и скрежета металла.

Когда Алиса пришла в себя, половина ее тела онемела. Ее правая рука, рука, которая писала музыку к фильмам, отмеченную наградами, была зажата, раздавлена о дверь. Кристина кричала, из раны на лбу хлестала кровь.

Приехали парамедики. Один из них посмотрел на руку Алисы, потом на голову Кристины.

Его лицо стало мрачным.

«Нам нужно немедленно доставить вас обеих в больницу. Мэм, — сказал он Алисе, — ваша рука серьезно раздроблена. Нужна немедленная, специализированная операция, чтобы спасти нервы».

Он повернулся к Якову.

«Но у другой молодой леди травма головы. Мы должны расставить приоритеты».

Врач в приемном покое Европейского медицинского центра был еще более прямолинеен.

«Господин Кузнецов, у нас есть одна хирургическая бригада, готовая к такого рода травмам. Рука вашей жены требует сложнейшей микрохирургии нервов. Любое промедление значительно снижает шансы на полное восстановление. У госпожи Яковлевой сотрясение мозга и глубокая рваная рана. Это серьезно, но не так критично по времени».

Он просил Якова сделать выбор.

Прежде чем Яков успел заговорить, вперед шагнул Антон, его маленькое лицо было точной копией холодного выражения лица отца.

«Сначала помогите Кристине».

Врач в шоке уставился на мальчика.

Яков посмотрел на сына. На его лице промелькнуло что-то — гордость?

Антон посмотрел прямо на Алису, его глаза были широко раскрыты и серьезны, но в голосе звучала леденящая логика.

«Мама любит нас больше всех. Она поймет. Если она увидит, как мы заботимся о Кристине, она будет ревновать, а это значит, что она любит нас еще сильнее. Она согласится подождать. Она всегда соглашается».

Это была их извращенная игра, выставленная на всеобщее обозрение под стерильным, безжалостным светом приемного покоя.

Яков положил руку на плечо Антона в знак молчаливого одобрения. Он посмотрел на врача, его голос был лишен эмоций.

«Вы слышали моего сына. Сначала займитесь госпожой Яковлевой».

Алиса смотрела на них. На своего мужа. На своего сына. Слова эхом отдавались в звоне в ушах. Физическая боль в руке была ничем по сравнению с холодной пустотой, разверзшейся в ее груди.

Это был не просто выбор. Это было заявление. Ее боль была их развлечением, ее жертва — их трофеем.

Когда ее увозили, она видела, как Яков и Антон склонились над каталкой Кристины, их лица были масками показного беспокойства.

Лежа на холодной больничной койке в ожидании, Алиса чувствовала, как любовь, которую она лелеяла годами, умирает. Она увяла и обратилась в пепел, оставив после себя что-то твердое и холодное.

В тумане боли и лекарств сформировалось решение, ясное и острое.

С меня хватит. Я не собиралась их исправлять. Я сбегу. Я их уничтожу.

Через несколько часов она вышла из операционной. Лицо врача было мрачным.

«Мне очень жаль, госпожа Кузнецова. Мы сделали все, что могли, но промедление было слишком долгим. Повреждение нервов значительное и необратимое».

Ему не нужно было договаривать. Она знала.

Ее карьера была окончена. Руки, которые создавали миры звуков, которые оживляли истории мелодиями, теперь были просто руками. Магия исчезла, отнятая людьми, которые утверждали, что любят ее больше всех.

Следующие несколько дней в больнице прошли как в тумане. Яков и Антон навещали ее, всегда в сопровождении Кристины. Они суетились вокруг Кристины, которая выжимала из своих незначительных травм все, что можно, и едва взглядывали на Алису.

Они наблюдали за ней, ожидая слез, гнева, ревности.

Они не получили ничего. Алиса была как статуя, ее лицо — безмятежная маска. Ее молчание было языком, которого они не понимали, и это выбивало их из колеи.

В день выписки ее ждал адвокат. Она позвонила ему из больницы с «левого» телефона, который прятала годами.

«Все готово», — сказал он, протягивая ей папку.

Она взяла ее здоровой левой рукой.

Вернувшись в особняк в Подмосковье, который больше походил на тюрьму, она прошла мимо гостиной, где смеялись Яков, Антон и Кристина. Они замолчали, когда она вошла, наблюдая за ней, но она их проигнорировала.

Она направилась прямо в личный кабинет Якова, комнату, в которую ей никогда не разрешалось входить. Дверь была заперта, но она изучила его привычки. Ключ был в книге с вырезанными страницами на полке — «Искусство войны».

Внутри комната была такой, как она и ожидала. Темное дерево, кожа, массивный стол. Но за книжным шкафом она нашла то, что искала на самом деле. Едва заметный шов на обоях. Она нажала, и потайная дверь открылась.

Комната была святилищем. Посвященным ей.

Все стены были увешаны фотографиями Алисы. Случайные снимки, сделанные без ее ведома. Алиса спит, Алиса сочиняет музыку, Алиса плачет. Это была хроника ее жизни с ним, задокументированная через объектив маньяка. На полках стояли предметы. Лента из ее волос. Разбитая чашка, из которой она когда-то пила. Программка с ее первого концерта.

Это была коллекция одержимого.

Воспоминание ударило ее, резкое и болезненное. Их первая встреча. Он казался таким отстраненным, таким незаинтересованным. Она годами добивалась его, пытаясь заслужить его расположение, принимая его холодную собственническую натуру за глубокую, невысказанную любовь.

Она увидела маленькую запертую шкатулку на пьедестале. Это была шкатулка Антона. Внутри, она знала, будут похожие «сокровища». Прядь ее волос, которую он отрезал, пока она спала. Ручка, которую она потеряла. Он был сыном своего отца.

Так долго она говорила себе, что это просто их способ выражения чувств. Что ее терпение, ее выдержка в конце концов излечат эту болезнь.

Больница разрушила эту иллюзию. Это была не любовь. Это была клетка.

С холодной решимостью она вышла из святилища, оставив дверь открытой. Она пошла в свою комнату и начала собирать вещи, но не одежду, а воспоминания. Она взяла свадебный альбом и выбросила его в мусор. Она взяла их фотографии в рамках и разбила их, одну за другой.

Она стирала их из своей жизни.

Позже Яков, Антон и Кристина вернулись домой. Они прошли мимо нее, их смех эхом разносился по холлу. Они все еще играли в свою игру.

Антон увидел ее и гордо объявил: «Кристина остается на ужин. Она наш особый гость».

Он посмотрел на отца, который кивнул, его глаза были прикованы к Алисе, ожидая ее реакции. Они ждали сцены.

Они были разочарованы. Алиса просто смотрела на них с пустым выражением лица.

Их улыбки померкли. Это не входило в сценарий. Отсутствие боли с ее стороны выбивало их из колеи.

Кристина, никогда не упускавшая возможности, начала указывать на мебель.

«Яков, дорогой, я думаю, этот синий диван будет гораздо лучше смотреться вон там. И эти шторы такие унылые».

«Как скажешь, Кристи», — громко сказал Яков, чтобы Алиса услышала. Он пытался ее спровоцировать.

Алиса просто повернулась и пошла в столовую.

Перемены в ее доме, в ее пространстве, больше ничего не значили.

Кристина бросила на нее взгляд, смесь триумфа и беспокойства.

«А у тебя нет своего мнения, Алиса?»

Яков ответил за нее.

«Ее мнение не имеет значения».

Ужин был представлением жестокости. Яков и Антон кормили Кристину с вилки, хвалили ее бессмысленную болтовню и обращались с Алисой как с призраком за столом.

Алиса ела механически, ее мысли были далеко. Затем кусок стейка застрял у нее в горле.

Она не могла дышать. Она задыхалась, ее руки метнулись к шее.

На секунду в глазах Якова и Антона промелькнула паника. Яков начал вставать со стула.

«Ай!» — вскрикнула Кристина, уронив вилку. «Кажется, я порезала палец!»

Она подняла руку, где на крошечной, почти невидимой царапине выступила одна капля крови.

Чары развеялись. Внимание Якова и Антона вернулось к их игре. Момент искреннего беспокойства исчез, сменившись привычным сценарием расчетливой жестокости.

Яков бросился к Кристине.

«Ты в порядке? Дай посмотреть».

Антон побежал за аптечкой.

Алиса задыхалась, ее зрение начало затуманиваться по краям, а они суетились из-за пореза от бумаги.

Сильный кашель сотряс ее тело, и она выплюнула кровь на белую скатерть. Затем она рухнула, ее голова глухо ударилась о пол.

Последнее, что она услышала перед тем, как ее поглотила тьма, был голос Якова, полный театрального раздражения.

«Посмотрите, что она наделала. Все что угодно, лишь бы привлечь внимание».

Она очнулась на полу, с металлическим привкусом крови во рту. В доме было тихо. Они оставили ее там.

Она с трудом поднялась, ее тело болело. Она посмотрела на пятно крови на безупречно чистой скатерти.

Она встретилась взглядом с Яковом, когда он вернулся в комнату. Он наблюдал из дверного проема.

«Неплохое представление», — холодно сказал он.

«Ты жалок», — прошептала Алиса охрипшим голосом.

Он, конечно, все отрицал.

«Мы беспокоились о Кристине. А ты просто устроила драму».

Алиса была слишком уставшей, чтобы спорить. Она закрыла глаза.

«Когда вы прекратите?» — спросила она, вопрос был едва слышен. «Когда эта игра закончится?»