Обманутая невеста: Шафер присвоил ее себе

Двери лифта с тихим звоном разъехались, и Полина Горячева ступила на плюшевый ковёр коридора пентхауса в отеле «Старлайт». Её пальцы болели оттого, что она сжимала тяжёлую, усыпанную кристаллами юбку своего свадебного платья. Тысячи стразов Сваровски ловили тусклый свет, словно россыпь звёзд. Она шесть часов подряд пожимала руки и обменивалась воздушными поцелуями, и её ладонь всё ещё казалась одеревеневшей от однообразных движений.

Лодыжки горели. Четырёхдюймовые Лабутены, на которых она настояла — потому что Юлиану нравилось, как в них выглядят её ноги — с каждым шагом стирали пятки в кровь. Она замедлила шаг, морщась от боли, когда кожа туфель тёрлась о содранную кожу.

Полина неуклюже порылась в атласном клатче, извлекая ключ-карту с золотым тиснением. Её пальцы, опухшие от вечернего напряжения, с трудом ухватились за гладкий пластик. Ей нужно было войти внутрь, стащить с себя это сорокафунтовое платье и понежиться в горячей ванне, прежде чем Юлиан закончит курить сигары с шаферами.

Перед ней простирался коридор, освещённый старинными настенными бра, которые бросали янтарные пятна света между полосами тени. Когда она миновала третью дверь, что-то заставило её остановиться. Запах, чужой и неуместный, пробивался сквозь рециркулируемый воздух коридора с климат-контролем.

Дешёвый парфюм. Сладкий, приторный, агрессивно-цветочный.

Полина сморщила нос. Она знала этот запах. Каролина буквально купалась в нём с подростковых лет, объявив его «своей визитной карточкой», хотя в каждом универмаге Манхэттена на полках с уценёнными товарами стояли точно такие же флаконы. Её кузина надушилась им и сегодня, обильно полив себя перед церемонией и жалуясь, что платье Полины от Веры Вонг заставляет её собственное коктейльное платье выглядеть «нарочито скромным».

Что Каролина делала на этаже пентхауса?

Полина сделала ещё два шага. В конце коридора виднелся президентский люкс, его дверь из красного дерева была слегка приоткрыта. Из щели на ковёр падала тонкая полоска тёплого света.

И тут она услышала.

Звук, сдавленный и влажный, доносился из-за двери. Он ударил Полину по барабанным перепонкам, как физический удар — женский стон, высокий и театральный, из тех, что Каролина отточила в школьном театре.

Сердце Полины гулко ударилось о рёбра. Она затаила дыхание. Её тело двинулось вперёд без её воли, влекомое какой-то ужасной магнетической силой, пока её глаз не оказался на уровне щели в двери.

Внутри виднелась гостиная люкса. Лампа от Тиффани заливала всё болезненно-золотым светом. На кремовом диване два тела двигались в ритме, который Полина узнала, но никогда не видела с такого ракурса. Красные ногти Каролины впивались в широкие плечи. Руки Юлиана сжимали талию её кузины, а его часы — подарок отца Полины — поблёскивали в свете лампы при каждом грубом толчке.

— Боже, ты намного лучше неё, — прохрипел Юлиан, его голос отяжелел от алкоголя и похоти. — С Полиной — всё равно что трахать труп. Вот это лицо, это тело — вот чего я хотел.

Каролина хихикнула, и этот звук был похож на звон разбитого стекла.

— Видел бы ты её лицо, когда надевал кольцо. Такая благодарная. Такая жалкая.

— Четыре года я играл преданного жениха. — Смех Юлиана был уродливым, влажным. — Но это стоило того, чтобы получить контроль над трастовым фондом. Вчера адвокат её бабушки наконец-то всё подписал. Как только мы поженимся, я смогу начать выводить активы.

К горлу Полины подступила тошнота. Ключ-карта выскользнула из её онемевших пальцев и с едва слышным стуком упала на ковёр. Но в звенящей тишине сознания Полины этот звук прозвучал как выстрел — оглушительный и окончательный, разрушивший остатки хрупкого отрицания.

Она попятилась назад, и её лопатки столкнулись с чем-то твёрдым и керамическим. С пьедесталом. Старинная ваза — династии Мин, одолженная из частной коллекции отеля — сильно качнулась, и её округлое тулово наклонилось к мраморному полу.

Её руки инстинктивно метнулись вперёд в отчаянной, тщетной попытке поймать бесценную керамику, прежде чем она коснётся пола. Она приготовилась к неминуемому грохоту, крикам, к унижению быть застигнутой здесь, подслушивающей, как её жених трахает её кузину в их брачную ночь.

Но удара не последовало.

Из тени метнулась рука, большая и уверенная, и поймала основание вазы за мгновение до того, как та бы разлетелась вдребезги. Часы «Патек Филипп» на запястье поймали свет — платиновые, со сложным механизмом, дороже, чем машина Полины.

Она открыла глаза.

Чёрная шерсть. Безупречный крой. Запах кубинского табака и грушанки, пробивающийся сквозь дешёвый парфюм Каролины.

Юлий Васильев вышел на тусклый свет коридора. Его галстук был ослаблен, тёмные волосы взъерошены так, словно он только что провёл по ним рукой. Его глаза — серо-зелёные, хищные, насмешливые — были устремлены на неё с напряжением человека, наблюдающего, как добыча сама идёт в его ловушку.

Полина знала его. Все знали Юлия Васильева. Шафер Юлиана, его сосед по комнате в колледже, его «брат от другой матери», прилетевший на свадьбу из Сингапура. Человек, который три часа назад произносил тост за них, говоря о верности и дружбе на всю жизнь.

Он что, всё это время стоял здесь? Наблюдал, как рушится весь её мир, пока она стояла тут, как наивная дура? Эта мысль окатила её новой волной унижения, горячей и едкой.

Стыд хлынул в вены Полины, горячий и едкий. Она попыталась сделать шаг в сторону, сбежать, но Юлий двинулся вместе с ней, его широкие плечи преградили путь к лифту. Он сделал шаг. Потом ещё один. Пока её спина не упёрлась в стену, а его тело не создало клетку из тепла и дорогой ткани между ней и остальным миром.

Из-за двери из красного дерева донёсся голос Юлиана — пародия на интимность.

— Полина, наверное, уже спит. Бедняжка так устала от всех этих улыбок. Как кукла, знаешь? Красивая, но ни в голове, ни в трусах ничего нет.

Дыхание Юлия коснулось её мочки уха, тёплое и намеренное.

— Итак, — его голос был тихим шёпотом у самого её уха, и вибрация пробежала по её позвоночнику. — Ты можешь кричать и плакать. Или можешь заставить его пожалеть о том, что он вообще родился. Выбор за тобой. Но у тебя есть только десять секунд на размышление.

Полина резко вскинула голову. Она встретилась с ним взглядом, её голос был сдавленным шёпотом:

— Тебе это нравится? Смотреть, как я разваливаюсь на части?

Большой палец Юлия поднялся и с нежностью, противоречащей всей его позе, провёл по влажным от пота волосам у её виска. От этого прикосновения по её телу пробежала дрожь, не имевшая ничего общего с кондиционером.

— Мне не нравится наблюдать, — сказал он. Его взгляд опустился на её губы и задержался там. — Но я очень заинтересован в участии.

Дверь за ними заскрипела — Юлиан сменил позу, смешок Каролины прорезался сквозь дерево. Ногти Полины впились в ладони, разрывая кожу. Она почувствовала влагу крови, отдалённую пульсацию боли.

Рука Юлия опустилась, сжав её кровоточащий кулак. Его большой палец сильно надавил на ранку в форме полумесяца, посылая яркую вспышку боли вверх по руке.

— Соседний номер, — сказал он голосом, который вибрировал у неё в груди. — Другая комната. Другой мужчина. Другой финал твоей брачной ночи.

Полина смотрела на него. На хищное терпение в его глазах. На уверенность в том, что он будет ждать её ответа вечно, что ему больше некуда идти, что этот момент — её унижение, её ярость, её отчаянное желание быть кем-то другим, а не жалкой невестой в коридоре — был именно тем, чего он ждал.

Её пальцы нашли его лацкан. Сжались. Потянули.

Губы Юлия изогнулись в улыбке, на его лице промелькнуло удовлетворение и что-то более тёмное. Его рука обвила её талию, слегка приподнимая над полом. Одним ударом ноги назад дверь в противоположный люкс распахнулась, и темнота поглотила их обоих.