Небо надо мной

В дни летнего солнцестояния в резервации проходило традиционное Пау-Вау – праздник племён прерий. Несколько дней, слитых в яркий хоровод, во время которого мне все время хотелось плакать, до того это было прекрасно. Всё, даже остроносая физиономия Люка Клауда в голубых и жёлтых пятнах приветственной раскраски.

А танцы в круговерти орлиных перьев, а монотонное завораживающее пение под барабанный бой и завывание костяных дудок…

Вайнона достала из старого сундука расшитое бисером и иглами дикобраза тяжёлое и прохладное замшевое платье. Мои пальцы слегка дрожали, когда я помогала ей одеваться. Смешливая беспечная Вай преобразилась совершенно. Свои чёрные блестящие волосы, обычно распущенные по плечам, она аккуратно заплела в две длинные толстые косы, перекинув их на грудь. Поперёк лба она закрепила белую бисерную повязку, попутно объясняя мне, что означает каждый узор на повязке и на платье. Я только моргала.

Завершением наряда стали мокасины, принесённые снизу Джемаймой. Та оглядела внучку, одобрительно цокнула языком и что-то заметила по-лакотски. Вай демонстративно вздохнула, и я улыбнулась, сообразив, что именно сказала Джемайма.

– Бабушка хочет правнуков, – развела руками Вай. – Ну что, пошли?

И мы пошли.

Любоваться танцорами, подпевать певцам, есть стейки и сахарную вату.

В окружавшей нас пёстрой толпе мелькало много белых лиц – «васичу», зевак. Но я была не васичу, несмотря на свой простенький наряд и белую кожу, даже не загоревшую. Я была своей здесь, своей среди своих, и это переполняло меня несказанной гордостью.

Наконец Вай потянула меня на стадион, где вот-вот должно было начаться родео, и по-хозяйски уселась в первый ряд, прогнав заворчавшего Люка с моим фотоаппаратом в руках.

Сперва отчаянные парни пытались продержаться хоть сколько-то секунд на спине бешено брыкавшихся быков. Вскоре быков сменили необъезженные мустанги, брыкавшиеся ничуть не хуже. Я сидела, опустив взгляд на свои колени и слушая, как рядом ахает и взвизгивает Вайнона, как неистово хлопает и свистит стадион. Неожиданно все стихли, а потом заорали и заулюлюкали с удвоенной силой. Но даже сквозь этот шум я разобрала тоскливый стон Вайноны:

– Господи, я не знала, что он здесь будет…

– Кто? – изумлённо спросила я.

– Стив Токей Сапа! – раскатисто, как на хоккейном матче, провозгласил из репродуктора диктор, будто отвечая на мой вопрос, и все опять захлопали и заорали, как оголтелые, а Люк полез с фотоаппаратом прямо на барьер, но был, слава Богу, отогнан полицейским.

«Токей Сапа – Чёрный Камень», – машинально перевела я и наконец поглядела на арену.

И замерла.

Верхом на сером, визжавшем от ярости жеребце из ворот вылетел черноволосый парень. Его смуглое литое тело, обнажённое по пояс, было испещрено алыми и чёрными полосами боевой раскраски. И он держался на свирепо брыкавшемся звере так, будто сросся с ним. Только когда мустанг, в очередной раз злобно заржав, повалился наземь и начал кататься, пытаясь раздавить дерзкого седока, парень отскочил в сторону, но через секунду снова был на спине жеребца, едва тот поднялся.

Мустанг кружился по стадиону ещё добрых десять минут, в течение которых я, кажется, даже не дышала. Но сбросить ездока ему так и не удалось. Наконец он сдался и застыл на месте под рёв стадиона, понуро опустив голову. Его серые бока, все в потёках розовой пены, тяжело вздымались.

Вокруг нас свистели и одобрительно орали болельщики, что-то объявлял диктор, а я никак не могла отвести взгляда от смуглого чеканного лица всадника. Тот, будто почувствовав этот взгляд, чуть повернул голову, и наши глаза встретились.

А Вай вдруг резко вскочила с места и устремилась к выходу со стадиона, почти волоча меня за собой.

– Куда мы? – недоумённо воскликнула я, оборачиваясь, чтобы ещё раз посмотреть на поле стадиона. Но парня-победителя там уже не было.

– Дома объясню! – нетерпеливо бросила Вай.

Мы нырнули в проход между трибунами, и тут она словно приросла к месту, так что я с разгона налетела на неё.

– Хау, – неспешно приветствовал нас Стив Токей Сапа. Он стоял прямо перед нами, – чёрной громадной тенью, – едва заметно улыбаясь. Тёмные, как уголь, глаза вновь были устремлены прямо на меня. – Давно не виделись, Вай. Тониктука уо? Анпету ваште.

«Как дела? Прекрасный день», – перевела я автоматически.

– Поганый день! – процедила Вайнона, вздёргивая голову, как норовистая лошадка, и отступая на шаг. – Анпету шича!

Парень коротко засмеялся – сверкнули белые зубы. Полосы краски на его груди и плечах были размыты струйками пота, белёсые шрамы резко выделялись под обеими ключицами. Его иссиня-чёрные волосы были спутаны, а выгоревшие добела джинсы – все в пыли и бурых пятнах крови.

Я не успела удивиться, откуда взялась кровь, как Вай мрачно бросила:

– Переоделся бы, что ли, и снял хотя бы вот эту дрянь! – И ткнула пальцем куда-то вниз.

Я наконец разглядела окровавленные шпоры на грязных сапогах парня, и меня замутило.

– Так это и есть твоя подружка из колледжа? – прищурился он, даже не обратив внимания на выпад Вайноны. Казалось, что его хищно прищуренные глаза раздели меня не то что догола, а до самого нутра. – Беленькая дурочка решила поиграть в миссионерку? Что, шибко милосердная христианка или просто из-за недоёба?

Я немо уставилась на него, не веря своим ушам, а потом, – действительно, как последняя дура, – отчаянно замотала головой.

– Перестань, Стив, – устало проговорила Вай, обычно никогда не лезшая за словом в карман. Рука её, сжимавшая мои пальцы, дрогнула. – Пропусти нас. Пожалуйста. Мы спешим.

– Волнуешься, что я на неё глаз положу? – ухмыльнулся Стив и чуть посторонился. – Зря. Мне под одеялом нужна жаркая кобылка, а не бледная ледышка.

И тут что-то вспыхнуло у меня в груди – ярость, алая и чёрная, как боевая раскраска. Совершенно не соображая, что же я такое говорю, я выпалила, отстранив Вайнону и шагнув вперёд, к нему, почти упёршись грудью – о Боже! – в его мускулистую грудь и глядя в его насмешливо сузившиеся, чуть раскосые глаза:

– Я не ледышка!

Сзади раздался горестный стон Вайноны.

– Да ну-у? – только и протянул Стив, и сильные пальцы взяли меня за плечо.

Я вздрогнула, но даже не попятилась. Так и стояла, не отрывая от него взгляда.

– Нанпи йузе шни йо! – гаркнула пришедшая в себя Вай. – Руки убери!

И почти поволокла меня прочь. А он присвистнул нам вслед и громко расхохотался. И крикнул:

– Аке уанчин ктело!

– Ещё увидимся, – прошептала я, осознав наконец всю пошлость и глупость своего «я не ледышка». Неужели это я сказала парню такое?!

Всего ужаснее было то, что я совершенно не стыдилась сказанного.

Нам обеим уже было не до праздника. Вай вымученно улыбалась в ответ на приветствия знакомых, по-прежнему до боли сжимая мою руку и маршируя к автостоянке. Там среди машин были привязаны к торчащей из земли ржавой трубе – самодельной коновязи – несколько мустангов.

Через минуту наш старенький пикап уже вовсю пылил среди холмов.

Наконец Вай припарковалась у обочины, – там, где с трассы сворачивала просёлочная дорога, – и нервно пошарила в бардачке. Вытряхнула из пачки сигарету и закурила. Искоса глянула на меня:

– Сначала спроси: «Ты что, куришь?» А потом: «Это кто был?»

– Твой парень, полагаю. Бывший, – переглотнув, тихо ответила я. Сердце сжалось от непонятной тоски.

Вайнона как-то нехотя улыбнулась:

– Вот уж не знаю, что ответить, подруга – «если бы» или «не приведи Боже». Это мой брат.

– Бра-ат? – я разинула рот с превеликим облегчением.

– Троюродный, но это без разницы, всё равно брат, – пояснила Вайнона. И продолжала бесстрастно: – Он псих. Бешеный, совсем без башни.

– Непохоже, – после паузы твёрдо сказала я.

Стив Токей Сапа, возможно, был бешеным, но не психом – я это точно знала.

Вайнона печально покачала головой:

– Ему двадцать пять, он отвоевал во Вьетнаме и зарабатывает на жизнь, ломая себе шею на всех среднезападных состязаниях по родео. Он… очень сильный. Хокшила лила уаса ка кин хеча. И я его боюсь до смерти. – Она глядела прямо перед собой, не замечая тлевшего в пальцах окурка.

Я ждала, и Вай, глубоко вздохнув, продолжала:

– Его и в школе все боялись, даже учителя. Он дрался, как чёрт… никто с ним справиться не мог. Мы вместе выросли. Отец у него спился и пропал в Миннеаполисе, мать умерла родами. И он, чтоб ему провалиться, всегда мной командовал. Мне было пятнадцать, а ему восемнадцать, когда он меня поймал вечером… пьяную… в сарае на старом выгоне, с моим первым, с Майком.

– И? – Я затаила дыхание.

Вай передёрнула плечами:

– И, и… И сломал ему к хренам три ребра, руку, нос и два передних зуба вышиб. Ничего так, да, за маленькое развлеченьице? – Она криво усмехнулась. – И сам повёз его в больницу… кстати, Майк там наврал, будто с лошади упал… В общем, уехал он. А мне велел сидеть в этом чёртовом сарае и ждать его. Я и ждала – часа три, наверное. Протрезвела махом. Сидела, со страху помирала, скулила, как зассанный щенок, и ждала.

– А… а почему ты не убежала к дедушке с бабушкой? – дрожащим голосом осведомилась я. Мне было так жалко глупышку Вай, и я так остро представила себе её тогдашний ужас в ожидании жестокой расплаты за «развлеченьице», что у меня даже зубы застучали, а руки покрылись ознобными мурашками.

– Ну и чего бы я набегала? – фыркнула Вай и тщательно затушила окурок. – А деду что бы я объяснила? Что Стив с меня соседа снял? Нет уж… – Она тяжко вздохнула. – Заслужила – получи. Это справедливо.

– И он… совсем тебя не пожалел? – спросила я, поёжившись. – Совсем-совсем?

– Это Стив-то? Ха! Он пожалеет… Подъехал, взял кнут с коновязи на выгоне и выдрал меня так, что любо-дорого – я сидеть смогла только дня через три … а кабы не новые джинсы, так вообще бы через неделю небось. Но я молчала, представляешь? – проговорила она гордо. – Все губы только изгрызла. А Стив наконец кнут бросил и говорит преспокойненько: «Контролируй свою жизнь, винчинчала, и запомни два правила – никогда не набирайся допьяна и всегда носи с собой резинки».

– Ах, во-от оно что… – протянула я.

– Угу, его урок, – сумрачно подтвердила Вай. – Но резинки эти мне всё равно ни хрена не понадобилась, пока я школу не закончила. Потому что никто из наших больше не рисковал ко мне подойти ближе, чем на два шага. Как к чумной! И Стив, гад такой, всегда рядом оказывался, появлялся, как из-под земли, куда бы я ни пошла. Он чует… чует, как зверь. Или как охотник. Один раз, уже накануне выпускного, я в Рапид-Сити решила сгонять на блядки, хоть там оторваться… так он меня на автовокзале дожидался, представляешь?

Я не представляла. Но захохотала в голос.

– Очень смешно, ага, – проворчала Вайнона и тут же сама прыснула. – Вот картина была! Сейчас-то смешно, конечно. А тогда… ух, я и бесилась…

– А потом что было? – Я опять затаила дыхание в ожидании ответа.

– Ну, едва я выскочила из школы, тут же купила билет до Миннеаполиса и свалила от этого психа подальше. А Стив… – Она помолчала, прикусив губу. – У него тогда любовь была. Скай Адамс, дочка бакалейщика, сучка беложопая. Уж извини.

– И что? – нетерпеливо перебила я.

Ещё этих реверансов не хватало!

– Что... Погуляли они со Стивом года два, а потом она просто взяла и смылась во Фриско. Потихоньку слиняла. И то, не с индейцем же всю жизнь якшаться.

– А… Стив?

– Поджёг бакалею Адамса и завербовался во Вьетнам, – кратко ответствовала Вайнона. – Доказать никто не смог тогда, что это он. Год во Вьетнаме пробыл. А потом на минное поле попал, ему правую ногу сильно исполосовало… Ты заметила, что он хромает?

– Н-нет… – прошептала я.

– Он старается не показывать, – буркнула Вай, – но дед говорил, что ногу будто гризли рвал. А Стив даже болеутоляющих не принимает – не хочет подсесть, представляешь? И бухла никакого в рот не берёт – как мало кто из наших.

– Контролирует свою жизнь, – тихо заметила я.

– Слушай, подруга! – Вай, будто очнувшись, внимательно воззрилась на меня. – А ты к чему всё это выспрашиваешь, а?

– Я ведь в твоём доме живу, а Стив – твой родственник, – быстро пояснила я. – И… и ещё я раньше никогда о нём от тебя не слышала. Почему?

– Потому. Я с ним стараюсь не пересекаться, – проронила Вай, отворачиваясь. – А то он опять начнёт меня дрючить. Он это любит – укрощать. Ломать. А сам к себе никого близко не подпускает. Он как будто не в том веке родился – ему бы с генералом Кастером воевать… И вообще, Рут! – взметнулась она снова. – Ты о нём и думать забудь, поняла? У него баб на переспать – во! – Она красноречиво чиркнула себя ребром ладони по макушке. – В очередь выстраиваются после каждого родео – отсюда и до… Аляски! Так что не смей его жалеть!

«Во – это никого», – подумала я, но вслух сказала:

– Я и не жалею его, ты что!

Вай будто клещами сжала мне локоть и произнесла чуть ли не по слогам, пронзительно и подозрительно глядя в моё очень честное лицо:

– Ты жалеешь всех, Рут Конвей. Ты над дохлым воробьём ревёшь фонтаном. Стив не для тебя, ты это понимаешь?

Я понимала. Ещё как.